НЕДОСТУПНОЕ ПРОШЛОЕ. Россия, 1914 год
    
     Прибыв в Россию и осмотрев Петербург, семейство Мелье остановилось у старого друга Антуана - Жиля, который в это время находился в Москве по коммерческим делам. Затем родители Мари и Элен планировали ехать на Чёрное море и обосноваться на отдыхе в Крыму. Мелье узнали что 15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, однако, события этим не ограничились. 19 июля Германия объявила войну России, а 21-го числа - Франции. На следующий день в войну с Германией вступила Великобритания. Таким образом, три страны стали союзниками и выступили против общего врага. Поколебавшись, Антуан и Элизабет всё-таки решили поехать на юг. Но в России началась мобилизация. Поезд, в котором ехала семья Мелье, сделал остановку на какой-то небольшой станции среди берёзок средней полосы. Родители Мари и Элен вышли из поезда, наказав старшей дочери присматривать за младшей - Элен, и пообещав, что всё разузнают и скоро вернутся. В это время на перроне началось столпотворение - серая солдатская масса с провожающими. Замелькали мешки и котомки, весёлый ситец женских платков, заиграла гармошка. Вагон неожиданно дёрнуло. Кто-то сказал, проходя по коридору, что к поезду будут прицеплять пустые вагоны для солдат, едущих на фронт. Поезд перегнали на запасный путь, что-то прицепили или отцепили от него. Его вновь тряхнуло, и Мари чуть не задела свою сестру.
     - Извини. Смотри, поезд тронулся. Сейчас мы вернёмся обратно на перрон, где ждут мама и папа.
     - А вдруг родители потерялись? - ответила Элен.
     - Не выдумывай, смотри лучше в окно.
     Но поезд проследовал дальше. У родителей остались все документы и деньги. «Элен, пошли скорее к служащему, вон он в синей фуражке», - сказала Мари.
     Сестры подошли к проводнику в другом конце вагона, и старшая пыталась объяснить ему, что от поезда отстали их родители. «Может быть, проводник поймёт её, несколько русских фраз она знала», - надеялась Мари.
     - Спокойнее, спокойнее, мамзели. Не извольте беспокоиться. Не желаете ли чаю? Я сейчас уже буду разносить всем чай, - ответил проводник, будто не услышав того, что ему сказали.
     Мари посчитала, что служащий не понял её и, отчаявшись, открыла свой ридикюль и показала, что у неё нет ни билетов, ни документов, ни денег.
     Тот посерьёзнел и ответил: «Ай-ай-ай, беда, беда какая! Я всё немедля доложу начальнику поезда. А когда поезд прибудет на следующую станцию, начальник поезда доложит, куда положено. А те, кому положено, сообщат на станцию, где сидят ваши родители. Тогда на этой станции скажут полиции, и полиция найдёт ваших родителей. И уже потом родители найдут вас. Порядок есть порядок, мамзели. Идите-ка к своему месту. Может, где порядка и нет, но только не в России. Вот так! Порядок есть порядок, и я немедля обо всём доложу, кому положено. После, как разнесу чай. Не изволите ли чаю?»
     Когда Мари и Элен, ничего не добившись и не поняв, вернулись на свои места, вещей не было. Пропали два больших чемодана и один поменьше. Исчез также папин саквояж. Их кто-то украл. Мари заплакала от досады и бессилия, а младшая сестра Элен пыталась её утешить. Им оставалось только ждать, но Мари чувствовала, что сейчас произошло что-то совсем плохое, и должно случится ещё более худшее.
     Но поезд до следующей станции не дошёл. Он застрял где-то в поле и по неизвестным причинам простоял больше двух часов. Потом двинулся дальше. Наконец, состав замедлил ход, дёрнулся и остановился на неизвестной станции. Некоторые пассажиры стали выходить, весело смеясь, и неся полевые цветы. Девочкам стало обидно до слёз, они не знали, уходить ли им со всеми или оставаться в вагоне и ехать дальше. Но зачем? Кто их там ждёт? Про них все забыли!
     Элен предложила пойти к начальнику станции, но Мари ответила шустрой сестре: «Как же мы пойдём к начальнику станции, ведь мы не знаем русского языка - одно слово только - l`eau chaude . Папа говорил, что оно на всех остановках большими буквами написано. Может быть, в России все станции так называются? Как же мы скажем, на какой станции остались наши родители?
     Унесли ли провода на телеграфных столбах какую-нибудь депешу или нет? Сообщал ли вообще кто-то что-нибудь? Этого девочки не знали. И никто этого не знал, и сказать не мог.
     Они вышли из вагона, держась за руки. Дальше ехать было некуда. До Москвы, где находился дядя Жиль, было далеко, а про Крым они и вовсе не думали. Никаких адресов в чужой стране они не знали.
     «Вон поезд стоит, поехали назад на ту станцию искать родителей», - предложила Элен. Ничего другого не оставалось. Было уже поздно, наступала ночь. Сёстры тайком залезли в вагон и спрятались в тамбуре. Было холодно.
     Но назад не получилось. Так они через несколько часов замёрзшие и голодные попали в Симбирск и оказались на вокзале, потому что это была конечная остановка. Наступило утро. Летние дни были на исходе. Мимо них строем прошли солдаты, которые громко пели незнакомую странную песню: «Наши жёны - ружья заряжёны, вот кто наши жёны». Один из них оглянулся и свистнул им вслед, засунув в рот пальцы: «Эй, мамзели, айда со мной, возьму на нижнюю полку!» За плечами их торчали винтовки с длинными штыками.
     Элен дёрнула сестру за рукав: «Давай подойдём вон к той тёте в платке с корзиной и спросим, где искать маму с папой».
     - Подожди здесь, я подойду сама.
     Мари, ёжась от утренней прохлады, подошла к женщине и обратилась: «Bonjour, madame. Excusez-moi de vous deranger. Pourriez-vous m`aider? Je vous en pris… Est-ce que vous me comprenez?»
     Эта женщина, двадцатичетырёхлетняя Прасковья Борисова вчера проводила на фронт своего мужа. Она накормила девочек и согласилась им помочь. Их поняли и без знания французского языка. Так для Мари и Элен началась их новая жизнь в чужой стране. Эта русская женщина довезла сестёр до своего пустого дома в Мелекессе, приютила их и сделала для них, что смогла.
     Девочкам пришлось не сладко. Прасковья Борисова смогла выдать их за сестёр своего мужа, ушедшего воевать с немцем, и выхлопотала для них документы. Но вернуть их во Францию было невозможно, и в доме на Сударинской улице они жили пока втроём. К тому времени Элен стала бойко торговать на площади подержанными вещами, - надо было хоть как-то выжить. Мари работала в больнице и заразилась тифом, несколько дней находилась в бреду. Будучи проездом в Мелекессе в этой больнице её случайно увидел молодой купец Александр Тихонович Петров, который решил увезти её оттуда. Он забрал Мари в Симбирск, а там выходил и поставил на ноги. Позже они обвенчались. Оправившись от болезни, Мари побывала в Мелекессе, но в заколоченном доме на Сударинской улице её сестры уже не было. Произошло непредсказуемое: на пустую больничную койку Мари положили женщину того же возраста, спустя два часа скончавшуюся от чумы. Ни документов, ни родственников у неё не было. Элен, явившейся в больницу, объяснили, что тело её сестры, даже не попав в покойницкую, сразу было захоронено на местном кладбище. По иронии судьбы могила неизвестной оказалась рядом с могилой Прасковьи Борисовой. На протяжении многих лет Элен приезжала на это место. Не раз посещала его и Мари, но им не суждено было столкнуться. Это продолжалось до тех пор, пока старое кладбище не снесли и не сравняли с землёй. В 1919 году Мелекесс станет городом Симбирской губернии, и только в 1972 году его переименуют в Димитровград. А пока, стоя на перроне Симбирского вокзала, Мари и Элен ещё не знали, что судьба навсегда отлучила их от брата Жюля, родителей, бабушки Жозефины и дедушки Филиппа. Они не знали и того, что уже скоро судьба навсегда разлучит и их, а в России начнётся большая смута. Дом близ городка Шато-конти останется лишь воспоминанием, и будет сниться всю их долгую нелёгкую жизнь.
     Но именно так печально, а не иначе, будет суждено продолжиться роду Мелье в этой странной большой и холодной стране - России.
    
    
     * * *
    
    
     На следующий день наступила суббота, а в эту субботу я работал до вечера, и поэтому во Владимир звонить не стал, - выдохся. В воскресенье пару раз набирал номер телефона, но мне не ответили. «Может быть, люди уехали?» - подумал я. Всю следующую неделю по вечерам я набирал телефонный номер, но тоже безответно. Гудки были нормальными - длинными, но к телефону никто не подходил. «А если его отключили за неуплату? Должна же быть какая-нибудь служба, которая по телефону может сообщить адрес, - пришло мне в голову. - Ага, сообщит, что это номер базы. Или военной базы. Чёрт!»
     Наконец, в понедельник вечером за неделю до майских праздников, я дозвонился.
     - Здрасте, мне бы Николая Сергеевича.
     - Может быть, Никифора Сергеевича? - ответил невыразительный женский голос.
     - Да-да, извините.
     - Помер он.
     - Простите. Это… давно?
     - Два года уже, - послышался вздох.
     - У меня к нему дело… было. А кто Вы ему?
     - Дочь.
     - Можно мне с Вами поговорить, только не по телефону?
     - Приезжайте. Эту неделю днями я дома, - равнодушно ответила женщина.
     - Меня зовут Александр. Как к Вам обращаться?
     - Таисия Никифоровна.
     - Спасибо, Таисия Никифоровна. Извините, я только в конце недели смогу. Скажите адрес.
     Мне назвали адрес и номер автобуса, которым можно доехать до дома во Фрунзенском районе. Дом был частный, но не очень далеко от центра города и вокзала.
     До конца недели отправиться в поездку я не мог из-за своих учебных дел. Вечером в четверг я наполнил свою железную походную фляжку спиртом, собрал сумку и поехал к брату, чтобы заночевать у него. Я решил выехать самым ранним поездом, чтобы иметь в запасе как можно больше времени днём. Во Владимир можно было уехать с любого вокзала на Комсомольской площади. Рано утром брат отвёз меня к Ленинградскому и Ярославскому вокзалам - от них в начале шестого утра отходили два поезда. Мы договорились с ним, что я обязательно приеду к нему на первое мая. Я быстро взял билет и зашёл в вагон.
     Свою поездку перед братом пришлось замотивировать под осмотр памятников старины, чтобы он не волновался, но до архитектуры вряд ли дойдёт, - уныло подумал я. - И вообще, у нас с ним было мало времени друг для друга. В ответ на моё недовольство этим положением он посоветовал купить, наконец, сотовый телефон. А я, в свою очередь, съязвил, что подожду, пока в свободной продаже появятся видеотелефоны размером со спичечную коробку, чтобы можно было ещё и повидаться, а то и не заметим, как состаримся. Я не любил мобильники и вспоминал о них только тогда, когда нужно было срочно позвонить. Может, для кого-то они заменяют и секс, и ночное общение, как в призывной рекламе о ночных льготных звонках с тусовки на тусовку, только я по-старомодному считал, что ночью лучше спать, а не пользоваться льготным тарифом на всю катушку. А ещё по сотовому можно поиграть в бесконечную лотерею - дурилку без знания правил игры, пополняя чей-то карман. Прогресс есть прогресс, - он всегда достанет. Можно, например, записать похоронный марш вместо звонка какого-нибудь приятеля-зануды и тёщи или что похлеще. Всё это, понятно, ерунда, если бы подобные штуки постепенно к стрессу не приводили. А от стресса могут помочь только близкие, а не чужие люди, и не электронные носители знакомых голосов. Однажды, одна чувствительная дамочка от стресса прямо в центре станции метро заорала, в толпе соотечественников. Встала в позу вратаря перед пенальти - ноги и руки согнула, неподвижный взгляд в потолок устремила, глаза выпучила, и как заверещит. Я её - через эскалатор - на свежий воздух к бензиновым парам доставил, скорую собрался вызывать, а она отказалась. Спрашиваю, в чём дело? - Оказалось, что устала от работы, суеты и одиночества, почувствовала себя одиноко и тревожно. Молодая москвичка с сотовым телефоном, уже четвёртым по счёту, между прочим. Постоянный шейпинг, фитопрофилактика и радостный шопинг. Одними макаронами себя не травит и как выглядит районный психиатр, даже не догадывается. Но любознательная и любит быть в гуще событий - ежедневно газеты с крупными заголовками читает, чтобы не отстать от жизни: «Осторожно! В городе - маньяк. Опять!», «Маньяк выдал тайну: я достану ваших детей в следующей жизни», «Откровения маньяка: я прихожу, когда меня не ждут». Ну, и всякое такое. Вот у той дамочки и сдали нервы. А один раз нервы и у меня в вагоне метро сдали, хотя вокруг люди стояли вовсе не маньячного вида. Но разве мы знаем, как маньяк выглядит? Думаем, что они тёмные очки носят, шляпу низко надвигают, воротник высоко поднимают, всё время оглядываются, а руками в карманах сжимают нож с верёвкой. Ерунда это, любой маньяк и шпион знают, что такой имидж может повредить. И шпиону, и маньяку. Теперь вы догадались, что притягательный технический прогресс тоже имеет как бы два имиджа? В тот раз в середине вагона я услышал дикий кошачий крик, переходящий в отчётливо женский и сопровождающийся тяжким мужским дыханием. И с повторами. А какой-то парень, стоящий рядом, стал себя по карманам хлопать, - мобильник искать, потому что люди вокруг него в стороны шарахнулись, как от средневекового прокажённого с колокольчиком. А кто-то стал по своим карманам хлопать - аптечку искать. Насилу валидол сообща отыскали, потому что у всех в карманах то мезим, то антиполицай с антипохмелином, то лекарство от аллергии - всё, что телевизор подсказывает. А дети даже тик-так пенсионерам предлагали и ещё какую-то теледрянь. Вот такой звоночек был от друга или подружки того пассажира. В мегаполисе разные люди живут. Кому нравятся похоронные марши, кому крик жертвы маньяка, кому интернационал или гимны третьего рейха. В моде полубандитская песенка про чёрный бумер. О вкусах не спорят. На всякий вкус и цвет разных товарищей полным-полно. А вот колокольного звона я не слышал ни разу. Зато слышал, что он имеет целебные свойства.
     Я немного покемарил на сиденье плацкартного вагона, выпил предложенного чая и ещё до 9 часов утра прибыл в стольный град Владимир. По версии, отличавшейся от официальной, город был основан не великим князем Владимиром Мономахом в 1108 году, а в 990-м - Владимиром Святославовичем, крестителем Руси, прозванным «Красное Солнышко». Подъезжая к вокзалу, на левой стороне я заметил из окна два храма стоящих на пригорке. Затем справа появился мост через Клязьму, а на другой стороне перед самым вокзалом открылся вид на златоглавый Успенский собор, возвышавшийся над городом. Я слышал, что с холма, на котором он был построен, были видны начинавшиеся за рекой Мещёрские леса. И ещё нигде не было видно граффити, - этого тихо помешанного вандализма, сравнение которого с наскальной живописью означало бы унижение доисторического человека. Нет, камень здесь исстари применялся по иному назначению. Ну что мы за люди? Стоит отъехать хоть на километр от кольцевой дороги, опоясывающей город, и всё вокруг - весь земной шар готовы называть провинцией, считая себя пупом земли. Высокомерно звучит и как-то по-злому. Настоящая Русь во Владимире, там, где Золотое кольцо России, на Волге, Дону, Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Почему же мы своим видом показываем, что с детства учились по большому глобусу столицы, а вы по маленькому - провинции? Даже если и отрицать это, люди всё равно чувствуют, что ни говори. Я это сам всегда чувствовал и стеснялся этого. Мы, москвичи, чаще говорим о своей стране: «эта страна», «в этой стране», тогда как остальная Россия обычно произносит «наша», «в нашей». Так показывают социологические исследования. Почему такая разница? Но какой бы она ни была, ничего хорошего не объясняла.
     Сойдя с поезда, я осмотрелся. Перед привокзальной площадью немного поодаль от здания, из которого я вышел, в качестве экспоната стоял на вечном приколе чёрный паровоз. Напротив современного белокаменного вокзала располагался автовокзал. Нужно было лишь перейти площадь и подняться к нему по лестнице, но он был мне ни к чему. Город мне сразу понравился. Воздух показался чистым, лёгким, люди иными, новыми. На душе посветлело. Архитектура каменных и деревянных домов радовала. Как же раньше я не побывал здесь? А Суздаль? - Это же сама наша история. Но вряд ли мне доведётся побывать там в ближайшее время.
     В Москве тоже интересно осматривать старые особняки. Но около них нередко стоят мордовороты с рациями для скрытого ношения, оттопыренными пиджаками и взглядами исподлобья. То тут, то там частные владения либо специальные государственные службы с крепкими дверями. А на окнах толстые решётки и плотные шторы. Однажды, я стоял на тротуаре и ожидал брата. Ко мне тут же подошли и спросили, что я тут стою и что делаю. Зря я не купил в киоске пропуск в женскую баню и удостоверение сотрудника ЦРУ.
     Я переключил свои мысли на дело. Дело было простым - поговорить с дочерью Никифора Сергеевича и сегодня же убраться из «провинции» в свою «непровинцию», тем более, что поездов и электричек было достаточно. Я стал обращаться у вокзала к местным жителям и спрашивать, как доехать до нужного мне дома. Это мне сказали сразу же, а вот улицу Красноказарменную никто не знал. Только один старичок подсказал мне, что улицы этой уже нет, - застроили новыми домами. Зря я отпустил старикана, не расспросив его подробнее. Но он мне сказал, что город огромный, тыщь 350 будет, имеет три района и посоветовал позвонить или обратиться в справочное на вокзале. В справочном мне тоже ответили, что улицы с таким названием нет, частный сектор уже снесли и объяснили, что сведения в компьютере обновляются регулярно. Если бы улицу переименовали, данные о ней остались, и я бы узнал, как к ней проехать, но раз снесли, информация отсутствовала. Компьютер - не человек, его пытать бесполезно. Я решил больше не терять времени и поехал к Таисии Никифоровне. Город был построен на семи холмах, и для того, чтобы выйти к транспорту, следовало пересечь Вокзальную площадь и, обойдя автовокзал справа, подняться наверх по длинной лестнице. Сразу бросалось в глаза, что рекламы на улицах было мало, словно я попал в советские времена. Даже столовые и закусочные работали, и пока не встретилось ни одного казино или игрового автомата. Зато на асфальте у одного из домов, около которого я проходил, кто-то крупно вывел мелом: «Прости, я люблю тебя!» По пути мне подсказали, где найти автобусную остановку, но тут подвернулась маршрутка, и я быстро доехал до известной улицы во Фрунзенском районе. Вообще, владимирцы мне понравились - не то, что вечно капризные, раздражительные, спешащие и недовольные всем москвичи.
     К дому, стоящему за невысоким забором, можно было пройти через калитку. Во дворике у раздолбанного мотороллера ковырялся паренёк лет семнадцати.
     - Доброе утро. Таисия Никифоровна здесь живёт?
     - Ну, - ответил паренёк, шмыгая носом, и показал рукой на крыльцо.
     Я вошёл в сени и позвал хозяйку. Показалась женщина, вытирающая руки полотенцем. Ей было лет под сорок.
     - Здравствуйте, я Александр. Звонил Вам.
     - Проходите, - она пропустила меня и предложила присесть на табуретку в кухне. При этом она протёрла её своим полотенцем.
     - Таисия Никифоровна, у меня простое дело. В одной московской больнице лежит мужчина, потерявший память, ему лет под шестьдесят. Сколько лет было Вашему отцу?
     - Пятьдесят девять, до пенсии не дожил.
     - Это его почерк? - я передал ей конверт бродяги, который вытащил из своей сумки.
     - Его, он писал. Похоже.
     - Если мы узнаем, кто тот мужчина, врач сможет сообщить его родственникам, которые ничего не знают и волнуются. По нашим временам всякое бывает. Вы понимаете?
     - Не знаю… отца уже два года, как нет.
     - Значит, это могло быть ещё раньше. И пять лет назад и больше. Ваш отец уезжал из города куда-нибудь?
     - Нет, никуда не ездил. Всю жизнь на железной дороге проработал. Пути обслуживал.
     - Путевым обходчиком или осмотрщиком что ли?
     - Нет, это так по-старому, их теперь отменили. Раньше они искали неисправности и докладывали, а монтёры после этого всё устраняли. Отец монтёром пути был. Их в бригаде шестеро работало вместе с бригадиром, и свой мастер участка - у вокзала сидел. Отец второй участок обслуживал - от платформы автоприбор начинался - со 194 по 207 километр, чтобы смотреть, если кто гайку открутит или ещё что.
     - А это очень далеко?
     - Ближайший участок к городу. У них в Боголюбово есть служебное помещение - такой голубенький домик в нескольких шагах от станции. Будкой ПЧ дистанции пути называется. Там раздевалка с сушилкой, и они переодеваются, остаются, когда нужно. Отец давно там работал.
     - Сколько километров до Боголюбово? - спросил я.
     - От вокзала восемь, поэтому он домой приезжал, а выходные - как у всех.
     - Туда часто электрички ходят?
     - Штук шесть в день.
     - Тяжёлая работа была у отца, наверно?
     - Отец просадки и перекосы рельсов устранял да рихтовку делал. Шпалы подвозят на платформе, а шпалу-то надо успеть за десять минут заменить по норме… Так всю жизнь в сигнальном жилете с ломом и проходил. А некоторые и после шестидесяти лет остаются работать, куда сейчас денешься. И он тоже хотел, да вот не дожил. Рано мрут у нас… - Таисия Никифоровна вздохнула.
     - Что такое ПЧ? - Вы сказали «Будка ПЧ»?
     - Путейская часть. За порядком на дороге следит.
     - Вспомните, может быть, отец рассказывал что-то необычное. Про случай какой-нибудь на работе или знакомство. Это очень важно, даже если давно было.
     - Нет, ничего такого не помню. Мало ли, кого он на работе мог встретить. Не знаю, что и сказать Вам. Может, чаю с дороги выпьете? Издалека ведь ехали.
     - Чаю? Нет, спасибо. Пил в поезде, не хочу… простите, хочу. Задумался я тут.
     Что же делать, неужели приехал зря, - лихорадочно соображал я. Хозяйка встала налить мне ещё не остывший чай. Я поблагодарил её.
     - Скажите, а друзья у Вашего отца были?
     - Были. Особенно, на работе. Он многих знал, кто на железной дороге работал. Вам бы ещё с Митричем поговорить, он его старым другом был. Митрич раньше работал дежурным по переезду на участке пути, что отец обслуживал. В домике у шлагбаума сидел. Он живёт в Боголюбово. Отец с ним любил уху варить, там рыбалка хорошая.
     - Где это?
     - Да рядом. Недалеко от города… ой, вспомнила! А-а-а, - задумчиво протянула она.
     - Что вспомнили?
     - Ничего особенного. Это совсем давно было.
     - Давно?
     - Давно. Был один случай несколько лет назад. Лет шесть или семь. В общем, году в 1998 примерно. Я тогда… тепло было… точно, на день Победы было. В мае.
     - Что же тогда случилось?
     - В праздник отец выходной был и собрался к Митричу, тот давно уже бобылём. Обещал, что назавтра вернётся, а вернулся очень поздно, за полночь. Говорил, без ухи с другом остались. Рассказал про какого-то мужчину, которого они спасли и на скорой помощи в больницу на улице Горького доставили. Он на этой скорой от Митрича и приехал.
     - А ещё что-нибудь отец потом рассказывал или видел того, спасённого?
     - Нет, больше ничего.
     - А Митрич?
     - Не знаю.
     - Значит, это всё там случилось, где этот Митрич живёт?
     - Наверно, где ж ещё, раз отец с Митричем вместе был.
     В дом вошёл паренёк, перепачканный мазутом, видимо, сын Таисии Никифоровны.
     - Руки хоть вымой, Генка, - сказала мать.
     - Щас, - недвусмысленно ответил тот.
     - Таисия Никифоровна, - решил спросить я, - а почему на прошлой неделе вечером я не мог до Вас дозвониться?
     - На завод уходила в ночную смену. А мой шалопай - сразу на улицу. Вдвоём ведь остались. Как снег сошёл, так сразу из сарая свой драндулет выкатил. Хоть номер на нём есть, и то хорошо.
     - А как до этого Митрича добраться? Застану его там?
     - Он на пенсии, живёт один. Только сами его домик не найдёте, там одни закоулки. Таисия Никифоровна обратилась к сыну: «Генка, можешь съездить на своём мотороллере к Митрофану? С нашим гостем?»
     - Съездим, чо такого, - ответил парень.
     - А милиция не остановит? - спросил я.
     - Нет, а чо такого, удивился Геннадий, вытирая рукавом нос.
     - Таисия Никифоровна, Вы не подскажете, где такая улица - Красноказарменная? Мне потом туда надо.
     - Так это, кажись, в соседнем районе где-то, не у нас. Генка, где это, в Октябрьском, что ли?
     - В Ленинском. Снесли давно, не знаю, где, - ответил он.
     - Знаете, пойдите в управление архитектуры и градостроительства. У них там все планы есть, любого района. Вы человек представительный, Вам скажут.
     - Это очень далеко?
     - На Октябрьском проспекте. Если с вокзала ехать, нужен пятый троллейбус до остановки «Универсам». Там рядом бывший ДК нашего тракторного завода, а напротив такое серое здание, четыре или пять этажей. Заодно наши «Золотые ворота» посмотрите.
     - Спасибо Вам, Таисия Никифоровна. Помогли Вы мне и чаем напоили.
     - Не за что благодарить. А кем Вам тот мужчина будет?
     - Будет… как Вам сказать? Шёл за прохожим через улицу, а его сбила машина, и он без памяти оказался в больнице совсем один.
     - А-а.
     - Если повезёт, я узнаю, кто он, и сообщу его близким. Ну что, поехали, Геннадий?
     - Поехали.
     Мы вышли во двор, где он дал мне шлем и сказал: «Не боитесь. Я здесь всех ментов знаю. Ихние дома по соседству. Сперва отъедем и потом в обход города. А дальше вообще людей нет и надо по просёлку.
     - Возвращайтесь, если ночевать негде, - сказала хозяйка, стоя на крыльце. Вдруг не сможете уехать. Денег не надо. Зачем гостиницу искать?
     - Спасибо. До свидания, Таисия Никифоровна.
     - До свидания.
     Геннадий выкатил свой старый заляпанный грязью мотороллер за ограду. Знак на нём, действительно, был.
     - Рановато, значит, мотосезон открыл?
     - Ну. А чо такого? У нас все с конца снега ездят. Некоторые, как чучело зимы сожгут.
     - Ну-ну. Только высоко над землёй не поднимайся и быстрее «Боинга» не лети.
     - Не боитесь.
     - Какую машину уважаешь?
     - Чёрный бумер. Всем девахам нравится.
     - Который под окном катается?
     - Ну. Вырасту, куплю такой и буду свою чиксу возить. Держитесь крепче.
     Геннадий хорошо знал дорогу. Попетляв среди частных домов, мы выехали на улицу Куйбышева. «По Добросельской не поедем - там движение большое», - прокричал он, обернувшись. Мы оставили справа Суздальский проспект, помчались по улице Растопчина и скоро, подпрыгивая по сплошным ухабам, оказались почти за городом. Мы ехали по прямой, когда Гена снизил скорость и сказал: «Это уже Суздальский район, мы едем по улице Ленина. А вон, - указал он рукой направо, - Боголюбовский монастырь, а дальше в ту сторону - железная дорога и Клязьма».
     Про Боголюбовский монастырь с голубыми куполами я, конечно, читал, но сейчас видел впервые, проезжая прямо мимо его белокаменных стен. Где-то за ним в овраге существовал целебный источник. По преданию на этом месте неведомая сила остановила коней Андрея Боголюбского, ехавшего в Киев. Внутри самого монастыря находился Собор Боголюбской иконы Божьей матери, освящённый Феофаном Затворником. Эта икона, которую называли Боголюбивой, была написана по повелению князя после явления ему Самой Пречистой в 1155 году. В 1771 году сила иконы прекратила страшную эпидемию моровой язвы, то есть чумы. Икона поистине чудотворна и теперь находится в Княгининском женском монастыре, построенном в 1200 году в центре нынешнего Владимира. Она и сейчас излечивает людей от болезней и избавляет от многих бед. А на Студёной горе - одном из холмов города в храме Архангела Михаила хранится другая чудотворная икона - Николая Чудотворца, выполненная барельефом. Иконы не раз спасали людей и целые народы, только вот знают об этом одни верующие. Разве можно считать простым совпадением то, что их так много на благодатной владимирской земле, процветавшей восемь веков назад?
     Метров через триста после монастыря мы резко свернули с улицы Ленина направо и поехали по Вокзальной, наклонно ведущей к железнодорожной станции. Перед самым поворотом на углу я увидел краснокирпичное трёхэтажное здание поселковой больницы и даже разглядел номер дома - 47. Не доехав до станции несколько метров, Гена повернул направо и въехал в нагромождение деревянных домиков с огородами. Углубившись в закоулки, он подвёз меня к потемневшему от времени забору и сказал: «Дед здесь живёт». Станция была всего в нескольких десятках шагов, но найти сюда дорогу и в самом деле было трудно. «Не так уж и далеко это, - подумал я, слезая с сиденья и оглядываясь. Митрич, если он и был здесь, видимо, находился внутри хибары. - Из её трубы вился лёгкий дымок.
     - Гена, подождёшь меня, пока я с Митрофаном поговорю?
     - Подожду, если надо. Рядом буду.
     Я прошёл через чахлый огородик и постучал по двери. Через окна ничего не просматривалось. Дверь открылась, на пороге появился тщедушный мужичонка моего роста. Он что-то жевал, стремясь поскорее проглотить кусок. Мужичку можно было дать и пятьдесят пять, и шестьдесят пять лет. На нём была засаленная кепочка-восьмиклинка с козырьком в полтора пальца, ватник-телогрейка и кирзовые сапоги.
     - Чаво надо-та? - спросил он высоким хриплым голосом.
     - Извините, но я к Вам. Меня привёз внук Вашего друга Никифора.
     - Генка?
     - Да, вон он - на мотороллере.
     - А-а. Проходите.
     - Спасибо.
     Внутри домик оказался довольно запущенным, но по хозяйски обставленным. В кухне топилась печь, а у стены была оборудована даже двухъярусная кровать.
     - Сесть-то можно?
     - Тута садись, - он указал мне на стул около какого-то ящика.
     - Спасибо.
     - Спасибо не булькает. Особливо в холодрыгу, - ответил хозяин усевшись за стол у окошка. Он отодвинул в сторону остатки еды и начал сворачивать самокрутку, насыпав махры.
     В углу кухни имелась небольшая газовая плита с баллоном для приготовления пищи, бак с водой и посуда. Жить можно.
     - Сейчас забулькает, - сказал я, доставая фляжку. - Спирт будешь?
     - Если булькает.
     - Любишь, когда булькает?
     - А то. До ухи и после.
     - А вместо? Давай стакан.
     Мужичок осклабился и протянул нормальный гранёный стакан. На его дне отечественным изготовителем было проставлено клеймо - «Made in USSR». Это изделие являлось национальным изобретением сто пятидесятилетней давности. Я налил ему не выше сантиметра и подождал, пока он разбавит порцию водой из бачка и проглотит.
     - Я ищу одного мужчину. В день Победы семь лет назад Вы с Никифором Сергеевичем вызывали для него скорую помощь. Мне его дочь Таисия всё рассказала.
     - А, было дело. В 1998 году.
     - Рассказывай. Получится подробно, - ещё забулькает, а нет, так извини.
     Мужичок напрягся. Было видно, что об этом событии он помнил, а, кроме того, его память уже была подстёгнута мощным стимулом.
     - Тогда на день Победы Никифор был свободен - праздник. Он ещё раньше обещался, что вечером ко мне приедет на уху и чтобы переночевать на воскресенье. Любил ушицу покойный. Ну, я ушёл рыбачить на реку, это близко. Там у кустов намедни рыбу прикармливал, а Никифор остался сеть плести. Взял удочки и часов в семь-восемь покандыбал. Здесь поезда проходят, вот я и запомнил время, когда что. Ещё авария была на соседнем участке дороги, люди говорили. На память пока не жалуюсь.
     - Дальше.
     - Пришёл на реку - туда ходу минут пятнадцать. Это правее церкви на Нерли будет - промеж храма и впадения в Клязьму. Засел в кустах и удочки в берег воткнул. Только с клёвом заладилось, и двух часов не прошло, слышу мотор. Я затих в кустах, - у меня берег пониже был - в рост. Ну, думаю, накрылась уха. Щас из колымаги вылезет разнополое чмо и начнёт скакать друг на дружке, всю рыбу визгом-стоном распугают. Тут дверца хлопнула, и кто-то закряхтел. Неужели за матрасами уже полезли, щас надувать станут? Я прилип к берегу и гляжу, что совсем рядом, метрах в трёх-четырёх стоит серая «Волга» задом к воде. Здоровый молодой парень, шофёр, значит, вытаскивает из багажника связанного мужика в чём-то светлом. Обшмонал всего, потом развязал верёвки и себе на горб закинул. Я схоронился и жду. А этот верзила через меня поверху тело потащил. Метров полста пёр в сторону моста, храма то ись и с берега туды его бултыхнул. Парень, значит, обратно, а я низом, где булькнуло, - сначала по песку, потом по мелководью. Там вода к обрывистому берегу подходила, но мелко, а через метр уже по горло будет. А на том мелководье камни оказались с корягой. Тело упало ногами к реке, могло течением унести. Бедолага плюхнулся в воду лицом вверх, ударился о камни и корягу головой, - всё было в крови. Но зацепился за корягу. Её в темноте у воды не видать. Взял я мужика под мышки и отволок метров за десять до песчаной полосы, где удочки торчали. Он, вроде, ещё дышать мог, и я его на песке у берега оставил, а сам к Никифору в свою конуру побежал. Даже удочки сматывать не стал. Ох, зябко что-то стало опять. Надо бы ещё для сугреву…
     - Давай стакан.
     Я опять плеснул столько же спирта и подождал, пока он разведёт его и выпьет.
     - Как же тот парень тебя не заметил?
     - Возле меня кусты были, но пологий берег - можно зайти на самый верх, где «Волга» стояла. А в другой стороне, к мосту - берег крутой. Там, где мужика сбросили, было метра четыре. Я отсюдова не могу показать, - не увидишь. Вона там мост, а от него направо всё и было, - Митрич произвёл неопределённые жесты, подвигав рукой. - И недалеко Нерль в Клязьму входит.
     - Значит, мужчина жив был?
     - Жив, только бессознательный.
     - А верзила, какой он? Как выглядел?
     - Тот уехал сразу. Он на энтих похожий… которые коротко стригутся как в кино и потом на машинах по ресторанам ездиют. Здоровый кабан. И кожаная куртка блестела на ём. Видать шофёру хотелось, чтобы мужик в воду попал, захлебнулся. Не хотел его насмерть зашибить, а утопить чтобы. Место больно удобное для такого дела. А машина из города пришла.
     - Помнишь номер, то есть гознак «Волги»?
     - Нет, не помню. Откуда помнить? Темно было.
     - Во сколько машина приехала?
     - Темнело уже. Потому как солнце село через несколько минут, значит, около девяти было. Ну, или начало десятого.
     - Видел номер? Ещё раз спрашиваю.
     - Не видал, - мужичонка отвёл взгляд.
     - Ладно, рассказывай до конца. Ну, смотри у меня! - я сделал выражение своего лица пострашнее.
     - Ну, прибёг в конуру, значит. Говорю, запыхавшись, - слушай, Никифор, там мужик лежит на речке, весь пьяный и в крови. В приличной одёже, духами дорогими и алкоголью воняет. Решили вызывать скорую и дежурному на станции сообщили. Через минут сорок приехали, забрали, сказали, что на улицу Горького повезут. Ну, тут уж не до ухи стало, ясное дело. А тот мужик, что чуть не утоп, - без сознательности, ничего сказать не могет. Тогда Никифор-то и говорит, раз, мол, такое дело, поеду на скорой с докторами, а потом домой. Уже опосля всего он сообщил мне, что в больницу заезжал и свой телефон в ей оставил. На всякий случай. Во, как бывает.
     - Слушай, а почему мужика в вашу больницу не положили?
     - Дак там одна терапия и несколько кроватей нервологии. А взади дома есть станция, где ихние скорые машины стоят и фельдшер сидит. Они и возют. У того-то большие травмы были, сильно ушибся.
     - Как же они до берега доехали?
     - А под железкой меньше километра от станции тоннель есть, а там дорогой по полю.
     - Ну, а дальше-то что ещё было?
     - Ну, всё, значит. Дальше доктора уже знают. Может, и выжил больной. А номер машины той я Никифору не говорил, не баламутить чтобы. От греха подальше. Чтобы милиция не беспокоила.
     - У того мужчины была борода?
     - Нет, бритый был. В светлом плаще. У него даже рубаха не вся впереди взмокла. Никифор из неё достал какую-то бумагу навроде письма в пакете и забрал с собой. Он документы искал евонные, хотел узнать, наш владимирский мужик или нет.
     - А когда на багажник смотрел, номер светом освещался?
     - Освещался…
     - Слушай ты, как тебя, мразь? - Микитка или Музгарка? На память, говоришь, не жалуешься, освещённый номер заметил, от Никифора его скрыл, а мне мозги пудришь! Человека убивали, сука, - я взял его за отвороты ватника и приподнял так, что он засучил своими кирзачами в воздухе. Но тут же опустил, потому что мне стало не по себе. Он был лёгким, этот мужичонка. Как его шлагбаум. «Будешь говорить? - резко и грубо спросил я, не выпуская его из рук. - Что врачам соврал?»
     - Доложили, что тот сам упал с берега. От него же алкоголью пахло. Таким никто не поверит.
     - А чему поверят? Что искупаться захотелось? Номер машины говори, быстро!
     - Я тот номер на книжке сзаду написал и как есть выучил, - промямлил он.
     Мужичок достал из тумбочки какую-то истрёпанную книгу и открыл последнюю страницу.
     - Вот он, номер-то. На обложке. Я его и так помню.
     Я посмотрел на гознак и переписал в свой блокнот.
     - Это была владимирская машина?
     - Наша. Но не знаю, чья. Начальника одного…
     - Ну-ка рассказывай. Кто он?
     - Не ведаю. Только они, когда к станции приезжали, а когда к самому храму. Вот и запомнил.
     - Кто это они? - не понял я.
     - Ну, бугай тот, что я видел, а бывало, и сам начальник рулил.
     - Зачем же они сюда ездили?
     - Известно, зачем - грехи замаливать. Зачем же ещё, раз церкву на отшибе приглядел, - подальше выбрать чтобы. А в городе люди увидят, - устыдят, мол, бесполезно. И весь сказ.
     - Эх, ты!
     - Так ить…
     - Можешь не оправдываться. Стакан убери подальше, а то угоришь ещё от своей печки. Ладно, я пошёл. До свидания.
     Мужичонка не знал, выходить со мной из домика или оставаться.
     - До свидания.
     Я вышел, прикрыв дверь, и увидел Геннадия, стоявшего у своего мотороллера. Он задрал голову и мечтательно смотрел в небо.
     - Гена, - позвал я его. - Подвези к станции. Посмотрю кое-что и поедем.
     На площадке у железнодорожной станции, куда мы подкатили. торговали сувенирами из дерева и бересты. Невдалеке я увидел большой щит, на котором была изображена схема Боголюбовского историко-ландшафтного комплекса «Луг - церковь Покрова на Нерли». Я поднялся по ступенькам на железнодорожную платформу и посмотрел назад. Слева находился жёлто-голубой домик станции, а метрах в тридцати от него ближе ко мне - большой металлический контейнер, выкрашенный голубой краской - будка ПЧ. На её двери висел замок. - «Наверно все ушли привинчивать гайки вместо стянутых чеховскими злоумышленниками», - невесело пошутил я. Трёхколейная железная дорога шла от Владимира к Нижнему Новгороду через мост, расположенный в метрах восьмистах от станции. Параллельно пролегала автодорога, по которой мы с Геннадием ехали до того, как сюда свернули, и она тоже пересекала реку через автомобильный мост. Рек здесь, судя по карте, несколько, но это, видимо, Нерль. Вокруг, начиная от железнодорожного полотна, раскинулся посёлок. До домика Митрича было рукой подать. А через несколько сот метров в сторону города должен быть тоннель, по которому тогда проезжала машина скорой помощи. И ехала она в сторону храма на Нерли. Я развернулся, перешёл железнодорожные пути и оказался на низком деревянном мостке длиной метров пятьдесят, под которым находилось высохшее болото, поросшее кустиками. К месту, где я стоял, подходил спуск Вокзальной улицы. На другой стороне вдоль путей тянулась редкая полоса высоченных тополей. Дойдя до них, я снова оглянулся, - точно над голубой крышей станции возвышались голубые купола Боголюбовского монастыря, и расстояние между ними не превышало трёхсот-четырёхсот метров. Миновав лесопосадку, я увидел перед собой огромный луг. За ним виднелись начавшие зеленеть леса, и текла Клязьма. Влево от меня и наискосок к железнодорожным путям шла жёлтая песчаная дорога, ведущая к церкви Покрова на Нерли, перед которой росла небольшая рощица. До неё было каких-нибудь полтора-два километра, и я заколебался, - мне очень захотелось войти в этот белокаменный храм, построенный владимиро-суздальскими зодчими в 1165 году. Неожиданно я услышал чей-то вопрос:
     - Вы чего-нибудь ищите, молодой человек? - спросил меня мужчина лет сорока, шедший со спутницей навстречу. - Идите по этой дороге, не ошибётесь. Оба были одеты несколько экстравагантно, но не вульгарно, и были похожи на художников. Залюбовавшись видом, я сразу их не заметил.
     - Я… просто смотрю и хочу определить, где тут Нерль впадает в Клязьму.
     - А-а. Храм стоит почти у самой кромки берега, но потом Нерль делает изгиб и сливается с Клязьмой. Это совсем близко от него, только надо идти через высокую траву по тропинке.
     - Изумительное место, - с восхищением произнесла его спутница. - Видите маленькую церковь? Правее неё и надо идти, прямо между холмиков. Тут в весеннюю распутицу кругом луга затопляет, а до самой церкви вода никогда не доходит. - Чудеса.
     - Спасибо. Сходил бы, да времени нет, к сожалению, - ответил я. - А вы здешние?
     - Мы художники, живём в Ленинградской области, - ответил мужчина.
     - А я историк из Одинцово. Осматриваю Владимир.
     - Знаем, это у самой Москвы. Правильно, что сюда приехали. Вы уже были в монастыре? - Там огромное полотно - последний царь Николай II.
     - Ещё нет.
     - Обязательно сходите. Потому что Владимир - духовный центр России, Богом хранимый город. Не случайно его обходят бедствия и катастрофы. И сюда незаметно стекаются духовные люди со всей страны. Отсюда начнётся возрождение России.
     - К нам тоже стекаются. Цены на недвижимость растут, потому что всё скупают свои и иногородние денежные мешки. А раз у них есть деньги - компании повышают цены. Решили с этим бороться так - для начала построить ещё один коммунизм в отдельно взятой сфере, создав изобилие жилья. Дескать, тогда цены упадут. Уже, говорят, начали, так что будем ждать.
     - Из-за этого и у нас в области одноклеточную квартиру не купить, какую уж тут студию приобрести! - воскликнул художник и махнул рукой на запад. - А всё оттуда расползается.
     - Мы хотели купить комнату под студию - инфляция, потом цены взлетели. Теперь всё продаём и переезжаем, - пояснила женщина.
     - Да, хотим сюда перебраться. - Невмоготу стало жить в северной столице.
     - В сердце родины тоже. Особенно приезжим. А вы не скажете, как в город уехать?
     Мужчина посмотрел на часы и ответил:
     - Автобусом с улицы Ленина. До центра всего двадцать пять минут. Остановка за монастырём на другой стороне. А электричкой - тринадцать минут, но следующая подойдёт ещё не скоро. Зайдите по пути на станцию - там особенная аура, сразу почувствуете.
     - Спасибо.
     - Удачи.
     Мы тепло попрощались, и я направился на станцию. Внутри было чистенько, аккуратно и очень уютно. Маленькое помещение было украшено деревянной отделкой. Ауру я и впрямь почувствовал. «Неудивительно - ведь люди приезжают в храмы с чистыми мыслями», - подумал я.
     От посещения места происшествия мне пришлось отказаться из экономии времени, - мне ещё предстояло немало дел. Но теперь я заколебался - ехать в больницу, куда доставили бродягу семь лет назад, или в государственное учреждение, чтобы установить точное местонахождение улицы, на которой был пожар. В больницу я всегда успею, а в администрацию надо бы сегодня - завтра мог быть выходной. Может, Геннадий отвезёт?
     - Гена, подбросишь до центра города?
     - Там гаишники ловят, у кого прав нет. Доедете до остановки, а потом на автобусе. Сами спросите.
     - Договорились. Вот тебе пятьсот рублей, но при условии, что триста отдашь матери, а двести себе на бензин оставишь. Понял?
     - Ну.
     - С «ну» понял или без «ну»?
     - Понял. Спасибо.
     - Тогда поехали, только не по грязи.
     Геннадий высадил меня там, откуда я мог доехать до Октябрьского проспекта. Выйдя из автобуса на площади Ленина, я увидел Дом культуры тракторного завода. Напротив него тупым углом стояло длинное серое здание в шесть этажей. Я пересёк площадь и поднялся на крыльцо, чтобы прочитать вывески: Управление архитектуры и строительства, Центр геодезии - 5 этаж, Бюро технической инвентаризации - 4 этаж. Номер этого дома совпадал с номером поселковой больницы в Боголюбово. Удивлённый этим, я сошёл на тротуар и направился искать какой-нибудь кафетерий. - Кафе Ландыш, которое мне подсказал какой-то прохожий, было далековато.
     Время позволяло мне пообедать, всё равно в учреждениях наступил перерыв, и можно было не торопиться. Но во время обеда я думал только о бродяге. Кто-то решил целенаправленно его убрать. Это не было случайностью ни для него, ни для меня. И, значит, покушение на его жизнь вписывалось в мою историю, но как? Неужели я ввязываюсь в чьи-то чужие жёсткие игры? Если это так, я должен разобраться, пока нахожусь в этом городе.
     К двум часам я вошёл в казённое здание и поднялся на верхние этажи. Для начала я решил сходить в БТИ. Начальником оказалась женщина, которая любезно предложила мне сесть и внимательно выслушала. Я очень удивился, что так легко попал в её кабинет, и она сразу откликнулась на мою просьбу. Когда человек хочет тебе помочь, несмотря на начальственное кресло, это сразу видно, а когда не хочет - ещё виднее. Узнав, что речь идёт о домах, снесённых несколько лет назад, она лишь спросила, какой номер дома меня интересует. Услышав, что этого я не знаю, ответила, что будет искать, и позвонила секретарю, которая тут же внесла в кабинет несколько папок. И всё-таки она спросила меня, зачем мне это нужно. Я хотел объяснить, что ищу дальних родственников, но, улыбнувшись, ответил ей в полунаглой манере: «А какая версия вас устроит больше - шпионская, историческая или архитектурная?» Начальница тоже улыбнулась и ответила: «Вы правы, какая разница?» Но мне не повезло, - оказалось, что постановления органов власти о сносе и строительстве домов не всегда исполняются и доходят до БТИ, а установить адреса строений, которые были снесены, можно было только по этим решениям. К сожалению, нашлось указание о сносе только домов номер семь и девять по улице Красноказарменной, но дома эти сгореть не могли. Планов города здесь не было, и где находилась данная улица, мне не сказали. Я поблагодарил за помощь, извинился за беспокойство и пошёл искать содействия в других кабинетах.
     В большом помещении Центра геодезии за компьютерами сидели мужики, чем-то напоминавшие геологов. Но и тут ничего внятного мне не сказали - ну, есть карты, не знаем, где взять, в районах надо спрашивать. Беседа носила классический характер:
     - Но кроме туристических бывают карты с домами? - спросил я.
     - Ну, бывают.
     - А старые?
     - Нет.
     - Ладно, а какими картами вы пользуетесь?
     - Пятисотками - пять метров в сантиметре, они хранятся в планшетах шестьдесят на шестьдесят.
     - У вас хранятся?
     - У нас.
     - А где взять планшеты, если дома уже снесены?
     - Не знаю, - признался мужик с геологической бородой в свитере грубой вязки и развёл руками.
     На это я саркастически заметил, что после бомбардировки Америки в нашем генштабе обязательно сохранились бы старые карты. Так сказать, для сравнения, оценки деятельности и подведения итогов земляных работ. Собеседник пожал плечами и посоветовал сходить в управление на том же этаже.
     Я оставил в покое тружеников геодезии и картографии и перешёл в длинный коридор со светлыми стенами и солидными тёмно-коричневыми дверями, за которыми сидели разные специалисты. «Отдел территориально-строительного планирования», «Группа выдачи документов», «Архив», - прочёл я на привинченных табличках и начал с краю. Но мне везде морочили голову, посылали друг к другу, спрашивали, кто я и зачем явился. В одном из кабинетов после нескольких «не знаю» мне даже намекнули на необходимость составления запроса, на что я сразу согласился, но дело закончилось ничем, вернее, тем же «не знаю». Казалось, мне вот-вот покажут нужную карту или план на бумаге или сделают распечатку на компьютере, но не тут-то было. И говорили, что предыдущий план отыскать трудно, легче тот, который настоящий. В итоге оказывалось, что последний вытащить на свет ещё труднее, чем первый. В общем, я попал на луну, куда слетелись незнайки со всего света. И, главное, все сидели поблизости от окошечка бухгалтерии, куда не забывали захаживать дважды в месяц.
     В кабинете за дверью с табличкой «Инспекция» за столом сидела всего одна сотрудница, которой я кратко объяснил, что мне нужно. Она сразу же попыталась утвердить дух типичных отношений с посетителями и начала:
     - Вы кто?
     - Вам назвать имя или оперативный псевдоним?
     - Ну, хорошо, а почему вы пришли к нам?
     - В милицию смешно, а в баню стыдно. Где же ещё могут быть карты и планы города, как не в вашем управлении?
     Она задумалась. Манеры этих бюрократических оборотней уже стали меня злить. Они, наверное, начинали превращаться в нормальных людей лишь на автобусной остановке, выйдя с работы в конце дня.
     - Не знаю, - наконец, изрекла она спасительное слово.
     - Но планы или схемы, вообще-то, существуют?
     - Существуют.
     - А в каком виде?
     - Ну, это служебная информация.
     - Но меня интересует не её содержание, а форма - они в компьютере или на бумаге?
     - И так, и так.
     - А где?
     - Не знаю. Обратитесь в отдел планирования, а ещё лучше к краеведам в архив на улице Батурина. Я могу вам дать телефон.
     - Значит, строительством занимаются краеведы?
     - Не знаю, я рядовой работник.
     - Тогда извините, что зашёл не по адресу.
     - Ничего.
     - А взрослые дома есть?
     Она выпучила глаза, не зная, как мне ответить.
     - Я имею в виду, где сидит ваш начальник?
     - В коридоре увидите приёмную, там его кабинет.
     Ничего не добившись, я вышел в коридор, ища приёмную. В отделе планирования, который я уже посетил, мне заморочили голову больше всего. Никто ничего не знал, не хотел брать на себя ответственность или тратить на меня своё рабочее время. Однако, все эти бесполезные разговоры велись в довольно неторопливом темпе, и за дверь меня никто не выставлял.
     Искомый чиновник имел фамилию Мелентьев. Я вошёл в одну их дверей, поздоровался и обратился к девушке-секретарю: «Можно к Леониду Николаевичу?»
     - Он сегодня занят, - заучено отрезала она.
     - Знаю. У меня неотложное дело.
     - Ладно, - девушка нажала кнопку и доложила: «Леонид Николаевич, тут к Вам по неотложному делу».
     - Кто? - раздался голос хозяина кабинета.
     - Скажите, что из Москвы приехал, - тихо произнёс я.
     - Из Москвы приехали, - передала девушка.
     - По какому вопросу?
     - По очень личному и важному, - сказал я.
     - Говорят, по личному.
     - Пусть войдут. Минут через пять.
     - Слышали?
     - Подожду. Теперь можно не представляться сыном лейтенанта Шмидта, - пошутил я, вспомнив классиков.
     Барышня осталась сидеть с каменным лицом.
     Через пять минут я встал со стула, открыл дверь и услышал конец фразы, брошенной по телефону: «… передайте ему, что придётся платить как всем». Чиновник положил трубку, посмотрел на меня как на оконное стекло после субботника, и начал ковыряться в своём столе. Я увидел низковатого человека в большом кресле, круглого как голландский сыр, с центром тяжести в области живота. Мне показалось, что мы возненавидели друг друга с первой минуты, первой секунды. Когда-то я читал статью одного американского учёного, который писал, что явление «несимпатичности» не могут объяснить даже современные психологи. Впрочем, как и любовь с первого взгляда. И я догадывался, почему - наши сумасбродные представления в гуманитарных науках слишком долго игнорировали основной предмет познания - душу, как информационную субстанцию. Удобнее было демонстрировать разную околонаучную возню, потому что при выхолащивании невидимой сути всегда требуются соответствующие псевдообъяснения. Правда, в некоторых областях знания, например, ядерной физике, на псевдоколесе далеко не уедешь, но это совсем другой вопрос. Чтобы изобрести ядерную бомбу, не нужно забивать голову проблемами о бессмертии души. - Знание относительно.
     - Здравствуйте, я ищу дальних родственников. Они жили на Красноказарменной улице, которую уже снесли, - начал я.
     - Кто же вы такой?
     - Человек, который ищет эту улицу. Я впервые в вашем городе.
     - Почему вы пришли ко мне?
     - В вашем ведении находятся планы города.
     - Что же вам надо?
     - Посмотреть план или схему района с этой улицей.
     - Зачем? Что вам это даст?
     Только бы не спросил фамилии и номер дома этих родственников, - подумал я.
     - На месте разберусь, сначала надо попасть туда.
     - А иначе - через адресный стол? Никак нельзя? Пришли - людей отрываете от дел.
     Своими вопросами чиновник загонял меня в тупик.
     - Послушайте, Леонид Николаевич, я всего лишь хочу взглянуть на план города и увидеть эту улицу. Это займёт только пять или десять минут. Мы с вами уже могли расстаться и заняться своими делами - вы государственными, а я личными. Когда я зашёл в приёмную, меня предупредили, что вы заняты.
     - И почему вы явились не в приёмный день, а когда мы более всего загружены?
     - Потому что я приехал из другого города, откуда не виден распорядок приёма граждан, для которых существует любое учреждение.
     Я смотрел на чиновника и догадывался, что это лощёное рыло, источавшее аромат французского парфюма, в таком месте, как это, могло иметь взяток на миллионы. Он не пытался вымогать взятку у такого оборванца в затёртой куртке как я. Но он явно использовал свои навыки - паузами, неясными полунамёками и ссылками на загруженность и недостаток времени. Со стороны это несколько напоминало совковую привычку, мурыжишь посетителя по любому поводу, показывая свою власть над ним. Так могло показаться, но это было лишь видимостью. От меня он ничего не ждал, но явно зачем-то тянул время. Да, здесь было что-то иное. Даже если учесть привычку современного чиновника безнаказанно делать то, что по прежним меркам считалось слишком дерзким.
     Да, кажется, пауза затянулась. Мне надоело дышать его одеколоном, и я из внутреннего кармана куртки извлёк вырезку из газеты и дал чиновнику - тот стал читать, шевеля губами: «Вчера ночью полностью сгорел дом по улице Красноказарменной… В огне погибли двое местных жителей…»
     - Ну и что? Здесь нет номера дома, названия города. Кто сгорел, за что и что, в конце концов, за газета? - он посмотрел на меня с сомнением и непониманием, за которым скрывалось некоторое напряжение и даже нетерпение. - Почему вы сюда пришли, молодой человек?
     - Я пришёл сюда, чтобы узнать, где были эти дом и улица. Дело касается моих дальних родственников. Если их адреса уже не существует, а вместо него стоят другие дома с новыми названиями улиц, должны быть старые планы. Надеюсь, они ещё не сгорели, и на них обозначена эта улица, - я говорил твёрдо, с расстановкой и членораздельно, глядя в глаза собеседнику. - Мне нужно взглянуть на ваш план. Это всё. Но я должен побывать на этом месте, пусть там даже открыли суперсексуниверсам.
     Мелентьев ответить не успел, - зазвонил один из телефонов на его столе. По разговору я догадался, что звонила его жена, причём издалека. Пока они общались, мне пришлось переминаться с ноги на ногу - сесть на стул не предлагалось. Я не понимал, в чём дело. Вероятно, во многих казённых кабинетах люди чувствуют то же самое. Они думают, что обращаются к государству за помощью - неважно, какой. А им всем видом показывают, что одолжение может быть сделано, но не просто так. Как говорится в рекламе метрополитена - «дружба начинается с подарка», что в переводе звучит как «ты мне - я тебе». Ведь жизнь настолько тяжела, а всяк хочет кушать. И не просто до сыта, а с мезимом, чтоб побольше и до отрыжки. В общем, кресло кормит. Раньше за хищение в особо крупных размерах или за взятку полагались до пятнадцати лет с конфискацией либо смертная казнь, а сейчас это считается детскими шалостями. Поэтому и нет ни пятнадцати лет, ни конфискации, ни смертной казни. В консультации юристов я не нуждаюсь, потому что мне об этом тоже сказал юрист, причём со стажем, опытом, с аргументами и статистикой. А одно весьма высокое лицо по телевидению заявило, что за экономические преступления до суда нецелесообразно применять меру пресечения в виде заключения под стражу. Люди, мол, богатые, могут и залог внести с полбюджета страны. Хоть полцарства положи в карман и пересекай границу. Какой арест? За шалости? Арестовывать и сажать надо ворьё в телогрейке, утащившее курицу с птицефабрики или бомжей, похитивших плавленый сырок в супермаркете, что повсеместно и происходит. Очень напоминает «закон о пяти колосках», по которому сажали колхозников, «промышлявших» на уже убранном поле. Но таковы уж буква и дух закона. Корявые и зловонные. Юрист, который сказал мне об этом, был доктором наук. Люди, подобные ему, работали над содержанием правовых норм. Но в какой «чёрный ящик» совали проекты этих законов перед промежуточным рассмотрением и окончательным утверждением, кто их там правил левой задней, не знал даже он. Чиновник закончил свой разговор и уставился на меня.
     - Так! Вы знаете, кого ищите? - Фамилии этих людей? - в голосе Мелентьева появилось больше жёсткости.
     - Извините, вы ещё не ответили мне. Нас прервал звонок. Но до меня никак не доходит, что вам не понятно? - Куда меня послать? - В домоуправление, ЗАГС, в милицию? Или мне через местное телевидение поднять на ноги всех старожилов с дворниками и квартальными и собрать их в комнатке с красными стенами? Вы даже сесть мне не предложили. Я что, похож на подростка?
     - Ладно, - сказал он. - Садитесь, у меня сейчас нет времени, один депутат должен придти. А вы подойдёте часа через два… к пяти.
     Мелентьев нажал кнопку селектора.
     - Слушаю Вас, Леонид Николаевич.
     - Татьяна, у нас есть старые планы районов до большой застройки?
     - Всё есть, Леонид Николаевич, - приятным грудным голосом ответила невидимая Татьяна.
     - Найди сейчас же и принеси мне.
     - Хорошо.
     Я удивился. Он распорядился немедленно найти и принести ему эти документы, а мне сказал явиться больше, чем через два часа, в пять вечера. Почему в нашей стране ничего нельзя сделать с первого раза, даже если ты попал в приёмные часы и приволок мешок со справками, которые могут потребовать?
     - Тогда пойду, - сказал я, вставая.
     Чиновник кивнул.
     Кого из нас удивляет, что официальные инстанции представляют собой полосы препятствий с дотами-кабинетами начальников и траншеями окопавшихся чиновников поменьше? Они как противотанковые рвы для прохождения к взятию больших и малых высот. В дотах и траншеях тоже не удивляются нашим стрессам и инфарктам, более того, там об этом прекрасно знают - на чужом инстинкте самосохранения можно зарабатывать. Что такое государство? - Это чиновники суда, полиции, армии и прочих учреждений - и больше ничего. Ну, есть ещё бухгалтерия с окошечком, - не без этого. Там по остаточному принципу каждому чиновнику выдаётся то, что остаётся у государства в результате деятельности всех чиновников, вместе взятых. Всё остальное государству не принадлежит, но чиновникам принадлежать может. Есть ещё народ, но он как бы третий лишний. Поэтому я вышел в коридор и у первого встречного чиновника, с улыбкой теребя замок сумки, спросил, где тут сидит Таня с грудным голосом? Мне тут же подсказали номер комнаты, располагавшейся неподалёку. Я неназойливо стукнул пару раз по двери - любой чиновник, прежде всего, любит неназойливость, - и услышал в ответ радующее «да-да». Открыв дверь, я увидел грудастую Таню, стоящую на стремянке, и зашелестел фразами, повышающими её самооценку. Малейший прокол был опасен для меня как противопехотная мина.
     - Танечка, это я. Решил увидеть вас, мою незаменимую помощницу - мне так понравился ваш голос. Нам ведь придётся ещё встретиться. Леонид Николаевич распорядился подойти к нему часа через два, чтобы оформить до конца моё дело. Издалека приехал, а всё уже почти готово. Вы ещё будете на месте?
     - Буду. А откуда вы?
     - Из Москвы. Но у вас так хорошо, уезжать не хочется. Скажите, у всех ваших женщин такие бархатные голоса, как у вас? А это лично вам, - ворковал я, доставая из сумки большой шоколадно-вафельный презент и выкладывая его на стол рядом с чайником. Я ещё зайду, весь вечер свободен, - добавил я и подмигнул.
     - Ой, спасибо, - ответила барышня, расплывшись в сладкой недиабетической улыбке.
     Стремянка предостерегающе скрипела под её тяжестью.
     - А мне, к сожалению, ещё нужно успеть в банк за большими деньгами, - я строго посмотрел на часы, изображая проблему складками на лбу. Но поэтому я хотел бы предварительно, так сказать, мельком взглянуть на план этого района города, - зато с вашей помощью буду спокоен, что на правильном пути.
     - Я нашла его на верхнем стеллаже, вот он, - она держала его в руках.
     - Прошу вас, спускайтесь с неба, - сказал я ей, подавая руку и помогая снизойти из-под потолка.
     Попросив развернуть план нужной части города, я сказал, что мне требуется район жилого сектора, примыкающего к Красноказарменной улице. Девушка показала мне её, и пометила карандашом, какие улицы были снесены, а какие оставлены: «Это уже новые улицы и дома, эта магистраль ведёт к центру нашего города». Всё это я тщательно перенёс в свой блокнот и поблагодарил девушку. Теперь я знал, что ориентиром для меня служила улица с красивым названием «Нижняя дуброва».
     Мне удалось локализовать место, которое я искал, и определить подходы к нему. Теперь надо найти старожилов, дома которых находились по соседству, - решил я, выходя на проспект. Я чувствовал себя как полковой разведчик, переползший через линию фронта, и, наконец, свалившийся головой вниз на дно первого родного окопа. Но на душе было гадко и мерзко. Мне было противно и то, что я видел, и то, что я сам говорил. Настолько, что на мгновение захотелось бросить всё и уехать домой. Но далеко не уедешь, если всё от рождения до смерти решается только через конверт. Кто же мог породить всё это, неустанно провозглашая абсолютно противоположное?
    
    
     * * *
    
    
     - Откуда происходит инстинктивное отвращение, чувствуемое нами к некоторым лицам с первого взгляда?
     «Это происходит, когда Духи, чувствующие взаимную антипатию, отгадывают и узнают друг друга, не говоря ни слова между собою».
     - Инстинктивная антипатия всегда ли бывает признаком дурных свойств Духа?
     «Духи могут быть не злыми, хотя и не симпатизируют друг другу; антипатия может рождаться от несходства образа мыслей; но, по мере их развития, оттенки сглаживаются, и антипатия исчезает».
     - Антипатия между двумя лицами проявляется ли прежде у того из них, Дух которого менее совершенен, или наоборот?
     «И у того, и у другого; но причины и последствия бывают различны. Злой Дух чувствует антипатию к тому, кто может судить и обличить его; видя человека в первый раз, он предчувствует, что поступки его не будут им одобрены; отчуждение его превращается в ненависть, в зависть и внушает ему желание сделать зло; добрый Дух чувствует что-то отталкивающее его от злого Духа, зная, что он не поймёт его и не может разделять его чувств; но, будучи силён своим превосходством пред ним, он не питает к нему ни ненависти, ни зависти, он довольствуется тем, что избегает его и жалеет о нём».
    
     Книга Духов
    
    
     * * *
    
    
     Добравшись до окраины, где когда-то находилась Красноказарменная улица, я оказался среди обычного жилого массива многоквартирных и деревянных домов. Я открыл блокнот и стал искать исходную точку. В этом городском пейзаже, прежде всего, нужно постараться найти те многоэтажки, которые были построены до сноса частного сектора. Ещё сойдя с автобуса, я увидел большой участок открытого пространства с площадкой, расчищенной бульдозерами. Судя по всему, здесь намечалась грандиозная стройка. Нужные мне дома находились на улице, когда-то почти примыкавшей к той, по которой я приехал, но теперь они были снесены. Вокруг пустыря сохранились остатки частных домов, а на его правом краю теснились ржавые железные гаражи и открытая автостоянка. На юг и юго-восток от него меньше, чем в километре пролегала железная дорога, а дальше тянулся край лесов. Блочные девяти- и десятиэтажные высотки, стоящие за моей спиной, хотя и подступали к пустырю, но располагались от него на приличном расстоянии. Там и была конечная остановка автобуса. Мне стало очевидно, что найти людей, знавших жильцов сгоревшего дома или их соседей, я не смогу.
     В конце концов, чего я хотел добиться? - Выяснить, в каком районе моя улица, затем номер сгоревшего дома и данные о его жильцах. Итак, район я установил. А где могут быть сведения о пожаре и номере дома? Ну, в отделе внутренних дел, в управлении пожарной охраны, ещё в редакции неизвестной газеты. И, правда, а что я могу узнать здесь на месте? Может, я, действительно, заморочил голову чиновнику, и он так и не понял, зачем мне нужен план? Но с другой стороны, показать его мне ничего не стоило. Это же не секрет, и я не в Америку приехал. Так куда же теперь мне двинуть, чтобы узнать и номер дома, и фамилии жильцов? В этот момент мимо меня какая-то бабушка катила самодельную тележку с прошлогодней картошкой. Я поздоровался с ней.
     - Здравствуй, сынок, - ответила она. - Ты что-то ищешь?
     - Бабуля, не подскажете, я ищу улицу Красноказарменную с деревянными домами. Не скажете, где она была?
     - Вы на ней стоите, она шла вон туда, - показала женщина кривым пальцем. - И начиналась с другой стороны, с пустыря перед зданием магазина, где продают… прости Господи… А вот это улица Пугачёва.
     Я ещё раз повернулся вокруг себя.
     - Здесь уже и не узнать ничего. Всё изменилось, - сказала бабушка.
     - А вы помните эту улицу?
     - Помню, конечно. Я недалеко отсюда жила, на Солнечной, немного в стороне.
     - А про пожар на Красноказарменной помните?
     - Разные бывали пожары, дома-то деревянные. Кто же их все упомнит? А ты бы лучше нашёл нашего бывшего участкового Григория Михайловича Кирия. Он на этом участке работал и жил тут же. Слышала только, что он в милиции больше не служит. Хорошему человеку дают плохих начальников. Душевный человек был, всем старался помочь, если мог. А нового мы в лицо не знаем, говорят, молодой какой-то.
     - Где же искать этого Григория?
     - А вот те высокие дома впереди, что углами стоят, они ещё до сносу деревянных строились. К ним и иди. Его дом напротив автобусной остановки будет. Надо пройти под арку и сразу налево. В первый подъезд зайдёшь и спросишь, тебе скажут.
     - Спасибо. Давайте вашу тележку довезу.
     - Не надо. Спасибо, милок. Сама лучше потихоньку прогуляюсь.
     - До свидания.
     - До свидания.
     Я вернулся к остановке автобуса, на которую приехал. Окна десятиэтажного панельного дома бывшего участкового Кирия смотрели на стоянку автомашин и гаражи. Он стоял под углом к такому же дому с аркой, который значился под номером двадцать пятым. На асфальте под аркой кем-то для кого-то было жирно написано мелом: «Я тебя никому не отдам!» «Умно, - подумал я, - такие слова и дождь не смоет, и не обойдёшь, и, как минимум, дважды в день читать будешь. И стены родителям забеливать не придется. Вот во что можно приспособить простую подворотню». Этот город начинал мне нравиться всё больше. У первого подъезда и во дворе радостно и шумно играли дети. Одни, - потому что впереди были праздники и можно не ходить в школу, другие, - потому что ещё не доросли до неё. Но все радовались солнцу. «Солнышко светит на голову мне», - вспомнил я стишки неизвестного поэта пионерского возраста, на которые когда-то откликнулся взрослой пародией. Повезло бы мне, застать бы дома этого участкового. Я спросил у ребятишек, где тут живёт Кирий. - «А вон окна Григория Михайловича - на первом этаже слева», - показали они.
     В подъезде было чисто и почему-то пахло как в купе новенького железнодорожного вагона. Я с удовольствием вдохнул этот запах, знакомый каждому, и позвонил в нужную дверь один раз. Второй. Сердце замерло. Послышались шаги, и щёлкнул замок. В проёме возник мужчина лет сорока или старше, немного выше меня, но степенный, с массивным телосложением. Его тёмные волосы были с заметной проседью, что ему очень шло. Он чем-то напоминал актёра Луспекаева, сыгравшего роль отставного таможенника в старом фильме «Белое солнце пустыни». Там им говорилась знаменитая фраза: «Мне за державу обидно». На мужике была тельняшка и чёрные брюки, а в руке он держал большой охотничий нож. Пауза мгновенно заполнилась взаимной рефлексией по поводу ножа в руке хозяина, так что неловкости из-за заминки никто из нас почувствовать не успел. Но мужик быстро сообразил, что холодное оружие следует держать так, будто оно случайно оказалось у него в руках, и он перехватил его за клинок. А я специально отреагировал замешательством и неуверенностью, чтобы хозяин смог подумать, что незваный гость не татарин, а тоже человек, жаждущий внимания. Тем более невыспавшийся, грязный, голодный и уставший. А то захлопнет дверь, - и катись потом домой.
     - Здравствуйте, мне бы Григория Михайловича Кирия, - бодро начал я, не согласуя тон со своими ощущениями и внешним видом.
     - Заходи, - сказал хозяин голосом с интонацией Луспекаева из «Белого солнца пустыни».
     Я вошёл в прихожую, и мы встали друг напротив друга.
     - Откуда пришёл?
     - Из Москвы приехал по делам. Личным. Впервые у вас.
     - Ну и как там столица?
     - Жирует. Грызёт свой пряник под одеялом как пионер в лагере. С перерывами на траур. Но это не мешает работе казино и ночных клубов. Надо же где-то снять стресс. В глянцевых журналах некрологи не нужны. Тяжело.
     - Тяжело, говоришь?
     - Ну да. Многие так часто снимают мегаполисный стресс, что некогда даже побриться и причесаться. Мы специально для себя придумали «не бриться по моде» и причёску «только из постели».
     - Как там олигархи?
     - А-а, олигархи? Ну, они как оплот государства и патриотизма требуют от правительства снижения цен на бензин, газ и электричество для нашего народа. Но правительство упрямится. Дескать, не компетентны мы уже. Все социальные обязательства перед вашим народом сняты и давно переданы и вам, и вашему народу лично в руки.
     Хозяин стоял и слушал всю эту словесную чепуху. В конце он недобро усмехнулся, но мою попытку пошутить принял. И тут же повернулся и пошёл в кухню. Я увидел на столе гранёные стаканы и бутылку водки. «Неужели алкаш, - подумал я, - один собрался пить. - Говорят, что бывшие сотрудники милиции, ушедшие со службы, в другой жизни себя не находят и спиваются, потому что не терпят пресного бытия - без привычных забот и опасностей. Речь идёт о нормальных людях, конечно, а не о продажных ментах. Эти обычно не скучают, а посмеиваются над своим прошлым».
     Хозяин, как ни в чём ни бывало, начал резать своим ножом какую-то закусь. Я продолжал стоять, не выказывая своего нетерпения.
     - А как культурная жизнь? - спросил он, наклонившись над кухонным столом.
     - Ну, если Вы имеете в виду самую что ни на есть шибко культурную, где не сильно раздеваются и меж одним и тем же полом ничего такого себе не позволяют, то это те концерты, где песня про золотые купола звучит живьём. А не как всегда, под фанеру. При этом утверждается, что Москва - это, прежде всего, золотые купола храмов, олицетворяющих дух города.
     - У нас тоже купола на солнце блестят.
     - Тут дело в людях. Тот, кто этой песне собрался аплодировать, заранее снял кепку. А тот, который будет петь, предварительно бандану ленточкой на лбу завязал. А прочие места не рекомендую. В театрах - матерщина, хоть всей труппе мётла на полторы декады выдавай, на эстраде - однополая эротика, а в парламенте драки. Даже на кладбищах не спокойно, потому что на улицах ругаются с помощью автомата, аж очередями. А где такие очереди, там образуется дефицит, взятки и блат. Начиная с кладбища. Вернее, кончая.
     - Так всё безнадёжно?
     - Да нет, мир спасёт красота. Например, витрин бутиков, салонов для собак и частных дворцов.
     - Понятно. Культура зависит от людей. И наоборот. Я примерно так о столице родины и думал. И об её мирных жителях тоже, - ответил он, разливая водку.
     Пока он это делал, я осмотрелся. Двухкомнатная квартира, везде цветы и чистота. В дальнем углу виден детский уголок. Кругом полный порядок.
     - Иди-ка сюда, москвич, - позвал он меня прямо из кухни, даже не глядя в мою сторону. - Только скинь куртку и разуйся, тапки выбери там.
     Я вошёл в кухню.
     - А я сегодня выходной, - сказал он и протянул мне полстакана водки. - У меня друг в этот день погиб много лет назад, спас он меня. И, может быть, ты бы сейчас с ним вот так пил вместо меня, потому что мы с ним тогда могли запросто поменяться местами. Он был из Сибири, из Омской области и хотел после армии в мой город поехать, чтобы жить. Пей всё.
     Только сейчас я заметил на краю стола у стены стакан с водкой и чёрным хлебом сверху. Рядом стояла небольшая фотография двух солдат на фоне высоких гор. Я молча, без лишних слов выпил и без звука поставил стакан на стол. Хозяин указал на табуретку, и мы присели.
     - Закуси и рассказывай.
     Я закусил.
     - Видите ли, мне надо выяснить личность одного человека.
     - Кто он тебе?
     - Месяца два с лишним назад я в Москве переходил улицу. Шёл за спиной одного мужчины, а его сбил жигуль. Народ вызвал неотложку, а я поехал с ним в больницу. Не знаю, почему. Просто, так получилось. У пострадавшего оказались серьёзные травмы. Я потом звонил туда, и врач ответил мне, что у него амнезия - ничего не помнит, а документов нет. Но в карманах одежды нашёлся номер телефона вашего города и вырезка из какой-то газеты о том, что на улице Красноказарменной в частном деревянном доме сгорели два человека. Номер дома стёрся, когда случился пожар - неизвестно. На том месте всё снесено, рядом пустыри и новые дома. Мне одна бабушка подсказала, что Вы раньше были участковым инспектором на этом участке, и очень хорошо о Вас отзывалась.
     - Ты звонил по владимирскому телефону?
     - Мне ответила какая-то женщина и сказала, что я могу приехать, я и приехал. Хотелось помочь человеку. Рядом с номером телефона было написано имя отца этой женщины. Она сказала, что отец уже умер, но вспомнила, что в мае 1998 года он вместе со своим другом вызывал скорую помощь для одного мужика. Этот друг мне сегодня рассказал странную историю…
     - Подожди. Тебя как звать?
     - Меня зовут Александр.
     - Постарайся, Александр, говорить обо всём, что тебе рассказали, максимально подробно. Усёк?
     - Усёк. Друг умершего, можно сказать, уже дед, вспомнил, что 9 го мая 1998 года недалеко от места, где сливаются Нерль и Клязьма, ловил рыбу. Этот Митрич и сейчас живёт у станции Боголюбово и там рыбачит, а в перерывах квасит, всё что булькает. Ну, к вечеру к нему по договорённости подъехал отец той женщины. Они хотели ухой побаловаться. Часов в семь-восемь вечера Митрич взял удочки и отправился в сторону местной церкви ловить рыбу, а друг остался в домике у станции. Он делал какие-то рыболовные снасти. Часов в 9 вечера Митрич из кустов увидел, как к берегу подъехала серая «Волга». Из неё вышел молодой здоровый верзила, вытащил из багажника мужика и оттащил на несколько десятков метров туда, где берег повыше, и бросил в воду. Верзила - верхом к машине, а Митрич - низом к тому месту. Ну, и вытащил мужчину. Тот упал на корягу и камни, и захлебнуться не успел. Но уже в метре было глубоко. Рыбак оттащил мужчину на песчаную полосу, а сам побежал к приятелю. Потом скорая приехала и увезла потерпевшего в больницу на улицу Горького. Я почти узнал, кто он такой. Надо сообщить людям, что их родственник сейчас в Москве.
     - Сообщим. А точно, что больница на улице Горького?
     - Двое сказали. Женщина со слов отца и Митрич.
     - Дай сюда вырезку из газеты.
     - Ой, я забыл. Этот Митрич запомнил номер волги, записал, но не сказал даже другу. А работникам скорой помощи наврал, что тот по пьяне с берега навернулся. - Я достал газетную вырезку, блокнот с номером автомашины и передал их Григорию Михайловичу.
     Он посмотрел на них и сказал:
     - Этот пожар имел место быть в воскресенье 8 марта 1998 года - в день рождения моей супруги. Стало быть, в ночь на понедельник. Поднял меня тогда дежурный, и работали мы без перерыва двое суток подряд.
     - А что это за пожар? - спросил я, думая о странном совпадении его времени с покушением на жизнь бродяги.
     Григорий Михайлович задумался. - Ты не суетись. Здесь всё не так, как кажется. Подожди, я сейчас.
     Он ушёл в комнату и вернулся со старым блокнотом.
     - Вот, смотри. Столько лет прошло, но этот блокнот я храню. А многое и без него помню. Я ведь и квартиру в этом районе получил, как участковый, давно здесь живу и многих знаю.
     - Григорий Михайлович, а…
     - Слушай, давай «на ты». - Так короче и время экономит. Что хотел спросить? - Хозяин листал свои записи. - А, вот, нашёл. На этой улице был только один пожар. Это точно. В доме номер 22. Сгорели одинокие старики. Так… их данные: Кулешов Афанасий Васильевич, 1921 и Кулешова Раиса Максимовна, 1922 года рождения. Муж и жена. Хорошие люди.
     - А родственники есть или те, кто был прописан?
     - В этом адресе жили одни старики. Домовая книга, план дома и другие документы уничтожены огнём. Дотла всё сгорело. Но других прописанных в адресе не было. Это мы потом установили официально. По моим записям пожар был в ночь, я нашёл тогда несколько свидетелей, но те видели только пламя. И с очагом пожара всё нормально, и с проводкой. Вряд ли это поджог. Загорелось всё с кухни от электроплитки, затем газовый баллон взорвался. Канистра рядом стояла со спиртом, но никто ничего не разливал и не поджигал. В трупах никакой посторонней химии не нашли. Дело не возбуждали или сразу прекратили, уже не помню. Извини, брат, всё чисто. И не совсем чисто.
     - Гриша, - впервые я назвал бывшего участкового по имени, - может, были подозреваемые или… как это у вас, - заподозренные?
     - Конечно, можно при желании заглянуть и в книгу происшествий, и журнал регистрации. Даже в следственный журнал, если дело возбуждали, но у меня и так всё есть. Люди помнят больше, чем знают документы. Я этим пожаром с одним опером занимался, а опера знают много, потому что копают глубже. Помню, тогда проверяли и тех, кого в это время и во Владимире не было. Даже тех, кто в городе не проживал. И пироманов, и хулиганов, и тех, кто из мести могли это сделать. А этот опер ещё работает и может сейчас быть на месте. Он теперь старший опер или уже зам. Недавно встречались.
     - Постой. Ты сказал, что здесь чисто и нечисто. Что это значит?
     - Когда заживо сгорают нормальные люди, не может быть всё чисто. Сейчас уточним. - Григорий пошёл в коридор звонить по телефону. Ему ответили сразу.
     - Виктор, здравствуй. Это Кирий.
     - …
     - Витя, извини, что звоню. Старое всплыло. Ты помнишь пожар на Красноказарменной, 22?
     - …
     - Да. Семь лет назад на женский праздник. Сейчас кое-что новое появилось, напомни мне, кто родственники погибших.
     Кирий поманил меня пальцем поближе и нажал на аппарате кнопку громкой связи.
     - … хотели по материалам делать отказной, но потом дело всё-таки возбудили. - Большой ущерб, гибель двух человек. А меньше через месяц дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Следователь счёл, что имело место неосторожное обращение с огнём, вернее с электроплиткой. Электропроводка была в норме, остальное тоже. В целом - небрежность, судить некого.
     - Я это помню, а родственники были?
     - Подожди, достану журнал, старый… Есть родственники… Кулешов…
     - Стой, стой. Я запишу, - перебил Григорий, сделав мне знак, чтобы я записывал. - Давай дальше.
     - Кулешов Валентин Афанасьевич, 1953 года рождения, сын, бизнесмен, живёт в Москве, был холост. Мы нашли среди знакомых стариков разных людей. Кое-кто говорил, что их сын очень давно живёт в Москве, отношения с родителями плохие, связи с ними не поддерживал, но изредка приезжал на своём мерсе. И ещё кое-что. Одна соседка про сына сказала, что Валентин, мол, «душу продал дьяволу». Не знаю, что имелось в виду, наверное, его бизнес. Мы его выдернули, приехал в отдел как миленький. Тварь, конечно, сразу видно, но в его городе, наверно, это не особая примета. Ещё был старший брат - Дмитрий - полная противоположность младшему. Этим я не занимался, но слышал, что он своим родителям помогал и заботился, как мог. Дмитрия я не видел, тогда дело уже передали следователю, который вызывал его на допрос повесткой из Суздаля. Это всё, Гриша, что я могу сказать тебе.
     - А что ты сам думаешь про Валентина?
     - Гриша, дело тёмное, но формально чистое. Следователь сделал всё, что мог, но за деньги всё можно вычистить и без его помощи. Знаешь, как соседи звали младшего сына Кулешовых, когда тот приезжал сюда? - «Алигархом». Но для этого было достаточно посмотреть на его тачку, костюм, галстук и зажигалку.
     - Ну, Витя, удивил портретом слуги народа.
     - Он бизнесмен. И денег у него столько, что хватит на покупку в Москве Садового кольца с потрохами.
     - Значит, он нормальный потенциальный народный избранник. Ты лучше скажи, мог он или не мог иметь отношение к тому делу?
     - Мог. Только я не думаю, что он для этого приобретал свою золотую зажигалку. Мотива или нет, или слишком глубоко спрятан. Наша проверка по Москве результатов не дала. От наших коллег мы узнали, что его кличка среди уголовных авторитетов «Кулич». Так что мотива не нашли, а средство и возможность у него были, как и у многих. И потом, это не картошку испечь в костре, а собственных родителей.
     - Как будто, ты такого не видел.
     - Я и сейчас не такое вижу почти ежедневно. И ты тоже ещё не такое повидал.
     - Дай-ка мне на всякий случай координаты этого олигарха.
     - Пиши, только не поскользнись. У него квартира в центре, дворец на Рублёвке, телефон - всё здесь. Имеет не круг знакомств, а связи. И такие, что по этому телефону называть не могу. Диктую…
     Я записал адреса и телефоны и кивнул Григорию, что успел это сделать. При этом я показал ему свой блокнот с записью: «Дмитрий Кулешов - адрес?» и ниже - «гознак автомашины «Волга» - чья?» Гриша всё понял и кивнул мне.
     - Виктор. Ещё просьба о проверке брата олигарха по адресному бюро и принадлежности серой «Волги» по полному гознаку через ГИБДД.
     - Для тебя сделаю, Григорий Михалыч. А у тебя что, серьёзные данные?
     - Не беспокойся, тебе первому сказал бы. Человек один потерялся, может быть, через машину что-нибудь прояснится. Сделай сейчас, я буду ждать у телефона. А если адресное выдаст тебе других родственников, будет ещё лучше.
     - Если не задёргают. Я же сегодня ответственным заступил. На усиленный вариант службы переходим.
     - Значит, уже не в дежурных ходишь. Растёшь.
     - Давай, говори свой номер.
     Гриша продиктовал гознак автомашины, коротко попрощался: «До связи» и положил трубку.
     - А как же больница? Ведь там записаны сведения о моём бродяге. Ещё семи вечера нет, может быть, позвонить? А завтра суббота.
     - Такие данные они не дадут. Сейчас поздно. Кого заставишь искать то, что было почти семь лет назад? Сказал тебе, не суетись. Ждём звонка и отдыхаем.
     Я не знал, что мне делать. Уезжать из Владимира, не узнав всё, что можно, мне не хотелось. Никто кроме меня не мог помочь человеку, потерявшему память. Личность бродяги прояснила бы многое и для меня. Я мог уехать в Москву и сегодня, так как успевал на более поздние поезда, но кто знает, как дальше повернётся дело. Гриша заметил мои колебания, но ничего не сказал.
     - Гриша, почему ты решил помочь мне так запросто?
     - Ты ведь сам хочешь помочь тому человеку. Своих не бросают.
     - Ну и что?
     - У меня привычка прямо людей видеть, а не сбоку на них смотреть, как принято у вас.
     - Как это, сбоку?
     - Как? Ты телевизор смотришь - что видишь? Преимущественно?
     - Ну, постоянно вижу весёлых и довольных людей, часто одних и тех же, но реальных и почему-то собранных в одном городе. И злые фильмы, но художественные. Ещё преимущество отдаётся реальному негативу - интригам, скандалам, хроникам и сводкам преступлений, с видимостью борьбы с ними. И треть времени - виртуально-счастливой рекламе. Это преимущественно. Новости - не в счёт - они лишь бледная иллюстрация упоминания того, о чём почти не говорят. Но весь этот хитрый компот позволяет мириться с существующим положением вещей. Телезрители, как домочадцы, чувствуют пожар и пытаются орать, а пожарные им говорят, что это мясо на кухне немного пригорело - надо открыть форточку и проветрить. Короче, Шекспир отдыхает.
     - Вот это и есть вид сбоку. Вид того, что кому-то надо. Кому-то, но не всем. И всё из-за денег. Теперь они всем нужны - и тем, кто заказывает эту телемузыку, и тем, кто за неё платит, и тем, кто её пиликает. Уже пятнадцать лет так, а это слишком много, потому что совесть можно за день потерять. Ты знаешь, что стало с Германией через пятнадцать лет после войны? То-то. Там, как у нас, мимо свастики на заборе не проходят. За державу обидно. Ещё немного, и… ладно, пошли на кухню. Чистим картошку, жарим-варим мясо. В микроволновке всё будет готово через несколько минут. Но сначала выпьем по сто боевых. Нет, лучше по сто пятьдесят. Умеешь чистить картошку или по ресторанам ходишь?
     - Чистил однажды в пионерлагере. Но потом вожатых и пионеров вытеснили бизнесмены с барышнями. А в рестораны, как и многие, не хожу. В центре у нас за две тысячи рублей можно только чаю попить. А это размер обычной пенсии.
     Хозяин поменял гранёные стаканы на хрусталь. «Хрусталь из Гусь-Хрустального, - прокомментировал он. - За что пить будем?»
     - Как, за что? - За олигархию, ихнюю или ейную, короче, евонную мать порядка. Особенно, за беглую часть успешного контингента.
     - Во-во, за то, чтобы… мать их…
     Мы закусили и перешли к приготовлению ужина.
     - Вот картошка, почисти, а я сделаю остальное.
     - Хорошо.
     - Слушай, а много в Москве олигархов? - спросил Григорий, доставая мясо из холодильника.
     - Лично я ни одного не знаю. Говорят, много, даже в журналах имена печатают. А на втором месте по числу богатых людей недавно был город, откуда родом твой друг. Но с олигархами не всё так просто. Они разные как грибы и быстро растут как после дождя. Одни можно есть, а другие - опасно, отравиться можно. К примеру, есть выездные олигархи, а есть беглые, невъездные, но эти две группы аморфны и не постоянны. Те и другие подразделяются на государственных и частных, но это сплошная формалистика. Затем идут нашинские и ненашенские, но их представители постоянно мигрируют из группы в группу. Нашинских иногда просят помочь нашему государству из чувства патриотизма, когда становится совсем туго, - ну, там, поруководить чем-нибудь, приобрести что-то для страны или сразу деньгами. А ненашенских не просят - себе дороже станет. Ещё есть такие, которые за рубежом скупают всё, что ни попадя, и такие, которые скупают всё, что плохо лежит у нас. Есть также и те, что всё скупают для самих себя и своих потомков, и те, что делают это в целях перепродажи другой стране, в которой тоже будут жить потомки. Но в сберкассе по месту жительства свои деньги никто из них не хранит, разве что на карманные расходы. Деление на умных и глупых, честных и нечестных имеет только теоретическое значение, потому что процесс совершенствования души бесконечен. Это никак не сказывается ни на росте нашей экономики, ни на деятельности судебной системы. Поэтому можно обойтись без лишних ярлыков - олигарх, он и в сердце Африки - олигарх. Даже верхом на аллигаторе. Это, вроде, как генералиссимус или академик, только в денежных проблемах населения.
     Короче, у олигарха есть деньги, деньги - в банке, банк в другом королевстве, в этом королевстве - номер счёта, в номере счёта - дата смерти олигарха. Или дата смерти того, кто полезет за тридевять земель узнавать дату смерти вкладчика. Как в сказке про Кащея Бессмертного. Но конца сказки я не знаю, итальянцы его переписали - «кащейство - бессмертно». А чтобы зря не рисковать жизнями своих граждан и, так сказать, минимизировать степень риска, государство понемногу разрешает пополнять счета в другом королевстве. Но мы же не итальянцы - мы верим, что прискачет добрый молодец, и ждём его.
     - Кругло говоришь.
     - В школе научили. Если эти финансовые генералиссимусы с академиками сговорятся, могут вывести из оборота страны все бабки, и мы не сможем купить себе даже соли и спичек. Так говорят в спецслужбах некоторых капиталистических государств. Вот они и ждут - забросать нас бомбами или сэкономить на них. А что экономить, если мы им по дешёвке 500 тонн своего сухого пороха продали, когда даже в Москве колбаса закончилась? Они ушлые - заранее все бабки посчитали - и свои зелёные, и наши деревянные. Причём мы свои бабки в чужеземной сберкассе храним за семью морями – так надёжнее. Но у них ни хрена не выйдет - включим печатный станок, как всегда, в три смены, и всем придёт хана - и олигархам, и нам с тобой. Без всякой ударной волны и радиации, по-гуманному. Но это лишь один вариант, а всего их не меньше, чем министров в кабинете. А самые вероятные варианты зависят от тех трёх, которых мы чаще по телевизору видим. Это логика среднестатистического телезрителя.
     - Все ваши центральные каналы мало показывают жизнь страны. Кругом всё о Москве. Плохо это. Мы же видим, что столица государства заботится только об одном городе, о себе. Тогда это междоусобное княжество, а не столица Всея Руси.
     - Столицу можно устроить и в таёжном бункере под Берендеевкой. Только там некомфортные условия для удовлетворения жадности, тщеславия, гордости и эгоизма. Даже власть не проявить - не все увидят. Там можно только сухпай жрать с мезимом. Вот ты, какой город больше любишь, Москву или Владимир?
     - Свой город, привык.
     - И москвичи свой. Но столица и город, - разные вещи.
     - А Москва, какой город?
     - Просто большой. Любой город, Гриша, мы любим из-за людей, которые стали нам близкими и добрыми. Тогда мы начинаем любить и всё остальное - улицы, площади и дома. А для этого надо, чтобы хороших людей для нас было больше, чем плохих, и чтобы мы это чувствовали. Конечно, можно влюбиться в тундру или Заполярье, но по-своему. Знаешь, есть выражение - «чужой город»? Потому что люди там кажутся чужими. Зря не сравнивают города и страны с доброй, злой или равнодушной матерью. По другому-то не бывает. Но не зря говорят, что человек красит место, а не наоборот. Ты сам это только что подтвердил. Поэтому город имеет душу человека. Какая душа у города, такая душа и у человека, любящего его. И без всякого отчёта.
     - Наверно, ты прав. Русский человек всё любит душой. То что роднится с ней, любит, а не роднится, - ненавидит. Главное - это душа сама по себе. А сколько русской души было вложено в камень, в наше зодчество? Но гнилая душонка порождает одну гниль, хоть в другом человеке, хоть в камне. И тянется к ней.
     - Слушай, Гриша. Этот Виктор позвонит скоро. Спроси у него, как выглядит этот олигарх.
     - Зачем?
     - Просто так, но, может, и пригодиться.
     Только мы накрыли стол и сели за него, раздался звонок. Хозяин пошёл к телефону, а я поднялся следом, чтобы услышать разговор.
     - Аллё-ё… да, я. Записываю. Кулешов Дмитрий Афанасьевич, 1948 года рождения… умер в 2003 году… выписан по смерти. Понял, записал. А жил где? В Суздале… Ага. Записал, - говорил Гриша.
     Увидев, что я подошёл, он нажал кнопку громкой связи.
     - … родственников Кулешовых я не нашёл. В области их почти, как Ивановых в Москве. Нужны полные данные, а мы их не знаем.
     - Витя, я понял. Что с «Волгой»?
     - Ещё не знаю, не успел. Я попозже позвоню, когда с ГИБДД свяжусь. У нас только что группу за разбой взяли, прямо по горячим следам.
     - Хорошо. Я буду ждать, и звони хоть ночью. Я своих в гости отправил, так что не побеспокоишь. Стой. Ты не помнишь, как выглядел тот сын Кулешовых?
     - Валентин? Он… сейчас. Помню, что рослый мужик, рыжий и басовитый. Говорит тихо и вкрадчиво. Других примет нет. Время прошло. Но солидно выглядел.
     - Нормально. Спасибо. Жду звонка.
     Услышав слова Виктора о том, что сын Кулешовых был рыжим, я сразу же вспомнил слова цыганки. Она сказала, чтобы я остерегался рыжего богатого человека. Вот тебе и рыжий, и богатый. Ничего себе, новости, - подумал я.
     - Ты что так погрустнел, Саша? - спросил Кирий. - Новости пришли, ты всё слышал, а кому принадлежит серая «Волга», скоро узнаем.
     - Всё нормально. Жаль, что тот человек умер. Подождём, - я был так расстроен, что не записал ничего.
     - Тогда пошли за стол.
     - Пошли.
     Но меня одолели мысли. - «Вся моя история начинала походить на кошмар. Одни факты находят подтверждения, другие сбываются. События происходили не каждый день, но с очевидной регулярностью и непредсказуемостью. И любое из случившихся событий нельзя было отнести к числу рядовых. Цыганка, Петельский, мои стихи, тетрадь прабабушки, спиритический сеанс, открытие телефонного номера во Владимире, письмо бродяги, сам бродяга. Боже мой! А книга сокровенных знаний, взятая у Сергея Сергеевича? А мои дурацкие сны и фантазии? И вот, я здесь. Два человека, сгоревшие заживо как во времена инквизиции. Покушение на жизнь бродяги - неудавшегося утопленника. Теперь рыжий тип, от которого надо бы держаться подальше. Всё это, по-вашему, случайно? Или мне всё это кажется? Но всё это было, было! И никому рассказать нельзя. Проще в инопланетный разум поверить в тарелочке с голубой каёмкой. В милицию обратиться по итогам спиритического сеанса? Это всё равно, что Книгу Духов цитировать в коридорах института имени Сербского. Я начал трезветь. Но что же дальше? Что? Выпить и забыться?»
     - Не хандри, Александр, давай выпьем, - услышал я голос Гриши. Он ещё нарезал колбасы, сыра и открыл банку со шпротами.
     - Меня время беспокоит, - я показал на часы. - Скоро восемь.
     - Ну и что? Куда же ты пойдёшь? Оставайся, вон диван в зале стоит, и ложись. Послезавтра 1 мая, куда торопиться? Владимир покажу, в Суздаль съездишь. Знаешь, какие там девки? - Лучше, чем на столичных подиумах. - Натянут драную парчу и косолапят вперёд-назад. А у меня отдых после смены ещё два дня.
     Я молчал.
     - Да не беспокойся ты так. У меня в больнице на Горького младшенькая родная сестра работает. Медсестрой. Выспишься и пойдёшь к ней или к её подруге, тут не очень далеко. Она сразу найдёт фамилию твоего неизвестного. Так что ты зря собирался в больницу. Катерина уже должна быть дома. Посиди, щас предупрежу её, пока трезвый.
     Гриша направился звонить, а я пересмотрел свои планы на завтра. «Оставаться, так оставаться», - решил я и попытался расслабиться.
     Григорий говорил громко: «Завтра ты дежуришь?... утром придёт человек, найди там, в документах, кто и что за мужчина поступал к вам вечером 9 мая 1998 года… у вас что там, как в деревенском клубе? Поищешь. У него была разбита голова, ну, и другие травмы посмотри. Якобы падение с высоты - упал с берега речки за городом… не знаю, Клязьма или не Клязьма. Скорую вызывали какие-то рыбаки, и к вам отвезли. Нужны его данные: имя, адрес, может, и родственников… Придёт, как выспится. Катя, ты к девяти утра, пораньше приготовь всё. Лады?… всё, пока, спокойной ночи».
     - Ну, как? Остаёшься? - спросил Гриша.
     - Спасибо, конечно, остаюсь.
     - Тогда расслабься, как говорят американцы. Завтра всё выясним. И сегодня кое-что тоже. Получается, что твоего бродягу хотели жизни лишить. Покушение на убийство. Никаких сроков давности.
     - Да. Но ничего не ясно.
     - Пока не ясно, - он поднял к верху указательный палец.
     Мы выпили, и он начал рассказывать мне свою недавнюю историю.
     - Я пошёл в участковые, потому что много мрази вокруг видел. И откуда столько сразу её выползло? Ну, и квартира семье была нужна. Потом решил стать опером и специальное образование заочно получил. Высшее. Кадры у нас часто менялись. В Англии да Германии сыскари до шестидесяти лет работают - по фильмам видно. Старики как в нашей Думе. Наверно, это от условий труда зависит. Вот скажи, справедливо это? Одного участкового уволили за то, что пьяный мужик зарубил топором своего соседа. А формулировку такую написали, что этот бытовой убийца не был своевременно выявлен и поставлен на профилактический учёт в РОВД. Через несколько лет на соседнем участке увольняют другого участкового, его даже чуть не посадили. А формулировка обратная - за то, что убийца состоял на учёте, но преступление всё равно совершил. Не было принято профилактических мер.
     - Дурдом. Где же правда?
     - А хрен её знает. Мы как-то одного подонка за горло взяли. Долго работали, но в камеру всё-таки засунули. Поначалу смотрел на нас сверху и ни во что не ставил. Но испугался капитально. И мы были уверены, что сядет и ещё за собой потянет на нары некоторых. Но у него такие покровители нашлись, что всё наоборот вышло, - он до суда не дошёл, а мы чуть на нары под его же фанфары не загремели. Короче, вызвали меня к начальству и объявили, чтобы выбирал между тюрьмой и увольнением. Ну, а дошло бы у того до суда, тогда что? Присяжные почти всех оправдывают и отпускают. По сравнению с судьями у них мало обвинительных вердиктов. Их бы за такую жалостливость у психиатра принудительно обследовать. Ну, не может так нормальный человек поступать, как они - дела в судах рассыпаются на глазах. Вор должен сидеть на параше, а не…
     - Отмывать задницу после золотого унитаза на биде из серебра, - подсказал я.
     - Ты точно сказал, - выпьем за это!
     Мы выпили.
     - Теперь работаю в охране в одном месте. Сутки дежурю, трое дома. Не жалуюсь, но туда, откуда ушёл, я бы вернулся. Хочу восстановиться на службе, но пока на своём месте сидит старый начальник, не получиться. Вот заберут на повышение одного из покровителей того подонка, тогда попробую. Понимаешь, не так обидно, что зовут ментами, а за то, что думают, что ты сам такой же, как тот, кого сутками ловишь за смешную зарплату. А скажи кому, ответят, - да вы в несколько раз больше имеете от своих взяток. Но мы-то знаем, кто имеет, а кто нет. Ещё в начале девяностых у нас в области кончил себя молодой опер, которому нечем было кормить семью. Зарплату перестали давать и задерживали на несколько месяцев. А все деньги в то время крутились в банках, особенно, в столичных. Дельцы всё выгадывали, а безрукие правители ничего не могли и не хотели сделать, вот зарплаты у населения и не было. Даже сейчас денег в регионах ни хрена не хватает. У нас ведь как? Всё время говорят, что всё стабилизируется, а с утра - бах! - дефолт, инфляция, революция. А сами просыпаются богатыми. Тот парень застрелился из табельного оружия и записку оставил: «Будьте вы прокляты». Неправильно сделал, зато честно в том, что чужих денег не брал, хотя и предлагали. Я это точно знаю. И знаю, что ребята работают честно.
     - Давай выпьем за душу грешную этого парня. И за всех ваших честных парней.
     - Давай… у нас городок один есть, - продолжал Григорий. - Там один пришлый кандидат из Москвы победил на выборах. А после победы вызвал свою команду и сказал: «Я потратил свои личные три миллиона рублей, чтобы стать главой администрации. Долг надо вернуть. Для этого немедленно повышаем квартплату, и все деньги перечисляем в фонд развития нашего района. Готовьте документы по созданию фонда в срочном порядке, а народ нас поддержит. Все свободны».
     - Да везде всё одинаково. В большом городе финансовый аппетит выше.
     - А ты в центре «Золотые ворота» видел? Наш город старше твоей Москвы будет.
     - Я из Одинцово.
     - Один хрен.
     - Не совсем. - Там квартиры дешевле.
     - Да хрен с ними. Наш город был основан Владимиром II Мономахом в 1108 году. Ты этого и не знал, наверно?
     - Слышал. У него ещё была именная шапка. В ГУМе не купишь, на заказ делали как на Черкизовском рынке.
     - А «Золотые ворота» созданы владимиро-суздальской школой зодчества. Мы с тобой сидим и пьём водку в столице владимиро-суздальского княжества. У нас сплошные соборы, заповедники и музеи. И хрен мы кому их отдадим. Ни чужим, ни своим. Был я у вас года два назад, нет у вас уже своего города - на каждом шагу запретные зоны и частные владения. И везде реклама: «Всё будет кока-кола!» Хрен им, - он рубанул ребром правой ладони по локтю вытянутой левой руки, - ещё и квас с медовухой пить будем. Скоро будете планеты солнечной системы на продажу выставлять, а потом по судам таскаться. Я потомок тех, кто всё у нас строил, а не разрушал или забирал. И я точно знаю, что мои предки зодчими были. И предки жены тоже. Но я всё думаю, от кого мы в Афгане эту красоту защищали - то, что было создано ещё до тех, кто нас туда послал? Видел ты настоящую русскую старину?
     - Нет, но читал кое-что.
     - Значит, ты ни хрена не знал, не был, не состоял и не участвовал. Эх, ты! Тогда за то, чтобы ты всё это увидел и запомнил, а я был твоим гидом. За тебя выпьем. Хороший ты парень, хоть и из Москвы.
     - Выпьем… ты, значит, и в Афганистане был?
     - Я там был командиром отделения. Восток, как говорится, дело тонкое, Петруха. Петруха - это не ты, это один мой земляк-одногодок из Ивановской области, который при мне откатившуюся гранату своим телом накрыл. Некоторые гибли, чтобы соседа спасти. Как мой друг, за которого мы пили. Самопожертвование - это не самоубийство, это подвиг. Но взрывы раздавались не только во дворцах. Иногда, чтобы зайти в бедную хижину, приходилось и пару гранат кидать. И кто там прячется, - не знаешь, а захочешь узнать - это будет последнее знание на этом свете. Потом, когда пыль-гарь опустятся, уже заходили, и, если искорёженное оружие было, значит были и враги, тогда от сердца отлегало. Не зверствовали, но бывало всякое. А когда в атаки ходили, - как мальчишки в кроссовках бегали, - так удобнее, каждая могла быть последней. Пообвыкнешься, и затем так уже не кажется.
     - Гриша, - спросил я, - а награды у тебя есть?
     - Есть. За отвагу и звезда. Красная. Правда, после них я дослуживал свой срок в госпиталях, но вернулся домой раненым и занялся делом. Не как те ребята, которые двухсотым грузом…
     - Скажи, мне это важно. Ты жалеешь о чём-то из той войны?
     - Товарищей своих, офицеров. А больше ни о чём. Не привык жалеть. Что было, то твоё, от себя не откажешься. Пусть жалеют те, кто всё это устроил.
     - Ага, жди. Все устроители в очереди стоят. Карла 243-го сменит какой-нибудь Франциск 325-й, потом придёт Людовик 427-й и тоже будет горько оплакивать свои ошибки.
     - Отсчёт у тебя неверный, брат. Не с того края. Ты другое прикинь…
     Он много поведал мне из жизни на той уже далёкой войне. Разговор прервал зазвонивший телефон. Я напрягся. «Хорошо ждать звонка от тех, кто нам дорог, - подумал я. - А тут ждёшь информацию о каких-то рыжих олигархах, сгоревших и чуть не утонувших людях». Но оказалось, что звонила жена Гриши из Мурома. Он подошёл, поговорил минуты две и вернулся.
     - Мои звонили. Всё у них в порядке. Давай выпьем за твоих и моих близких.
     - Давай. У меня есть старший брат. Умница. И тётя. А брат на десять лет старше, он с 67-го.
     - А я с 66-го.
     Чокнулись, закусили.
     - Вкусные огурцы у тебя, Гриша.
     - Не ты первый сказал. Все говорят. Всенародно признанные огурцы. И заметь, что никто каждые десять минут не вопит в ухо, что огурцы, которые у нас растут, - супер, эксклюзив. Не привыкли. Едят и всё. Как нормальные люди. На чём мы остановились?
     - На войне, близких. На нашей жизни, в которой хочется вернуться с войны к близким людям. Я помню одно стихотворение про это, оно называется «Лейтенант неизвестный Эрнст». Только я не ручаюсь за точность, много времени прошло.
     - А чьё оно?
     - К сожалению, не могу сказать. Я его не читал, а где-то давно услышал и записал. Похоже на Вознесенского. Сильные стихи, и кто бы их не сочинил, их помнят и любят. Хочешь, прочту?
     - Давай. Люблю стихи. И песни.
     Я на мгновение задумался. В памяти возникло ощущение стихотворения, его смысл и, наконец, сами строчки:
    
     Лейтенант неизвестный Эрнст:
     «На тысячу миль кругом
     Равнину утюжит смерть
     Огненным утюгом,
    
     В атаку взвод не поднять…»
     Но снова в радиосеть -
     «В атаку, - звучит, - твою мать!»
     Эрнст отвечает: «Есть!»
    
     Но взводик твой недвижим -
     Он доблестно землю ест.
     Лейтенант неизвестный Эрнст
     Идёт в атаку один.
    
     А жизнь говорит ему: «Эрик,
     Живые нужны живым,
     Качнётся сирень по скверам
     Уже не тебе, а им.
    
     И не будет 45-го, 61-го, 77-го -
     Ничего этого не будет.
     И только формула погибшего человечества
     Станет на единицу больше.
    
     И ты не поступишь в архитектурный,
     И никогда не узнаешь, что горячий гипс
     Пахнет как парное молоко…»
    
     Лейтенант неизвестный Эрнст
     Как ихтиозавр нетрезв.
    
     Когда подхалимы и паиньки
     Твердят, что ты слаб в гульбе,
     Я чувствую, будто памятник
     Ворочается в тебе!
    
     Когда я закончил читать, Григорий совсем посмурнел. Было видно, что стихи он прочувствовал, и я очень жалел, что не мог назвать ему их автора. «Мировые стихи, я никогда таких не слышал, даже после Афгана», - сказал он, незаметно смахнув слезу.
     После стихов о лейтенанте Эрнсте мы с Гришей опять выпили, и он достал новую бутылку. Эта была литровой, а мы уже созрели для песен. Так всегда бывает - сначала лирическая проза, потом стихи, и уже затем - песни. Тут он сказал: «Побудь-ка здесь, я щас за гитарой схожу. На пасху гитару оставил у соседа» и ушёл. Я остался сидеть за столом и задумался.
     Слушая его рассказы о войне в Афганистане, я удивлялся многому. Но больше всего тому, что история человечества многократно прошла через отрезки времени, которые обычно называют войнами. Нет, меня не удивляло то, что люди не извлекают уроков из прошлого. Я давно понял, что им просто не дают делать это под разными предлогами. Я не мог не удивляться другому. То, где людям отрывало руки и ноги, где плотность огня и металла превышала любые пределы, - всё это называли локальными боевыми действиями, миротворческими миссиями, контртеррористическими операциями, вооружёнными конфликтами, борьбой с незаконными формированиями и другими терминами, старательно избегая слова «война». Иногда мы больше знали о какой-нибудь англо-бурской войне столетней давности, чем о той, которая велась нами сравнительно недавно. Откуда такая скромность - не называть вещи своими именами, замалчивать потери и чуть ли не тайком всучивать цинковые гробы родителям? Или боятся будоражить общественное мнение? Так никто и не слышит взрывов и выстрелов с расстояния в сотни километров, сидя в кабаре и наслаждаясь стриптизом. Для такого «спокойствия» достаточно ограничить вещание из зоны боевых действий. Однажды я читал книгу о секретах современной психологической войны, о том, что, по мнению противника, должен знать народ другой воюющей страны, а что нет. А что дозволено знать своему народу?
     Средства массовой информации изредка делились информацией о злоупотреблениях, связанных с выплатой денежного довольствия, боевых выплат, которые попросту «зажимали». Но это лишь потому, что совсем смолчать выходило себе хуже - никто не поймёт. И не дай Бог стать инвалидом в бою - никакой компенсации - ни тебе, ни семье. В одном нашумевшем случае военнослужащего послали за ней к противнику. Тяжбы инвалида с родным государством оказывались изнурительнее многосуточных ночных боёв. А кто дал негласную установку футболить инвалидов военной службы? Почему мы не знаем этих кабинетных «героев», на лица которых, возможно смотрим в новостях дня? Неужели не понятно, что такие тайны, шитые белыми нитками, порождают у населения уже не раздражение, а ненависть? Или денежная экономия ощутима, а ненависть не досягаема, и плевать на неё из окна того же кабинета с дверью без таблички? Выиграть суд у государства так же невозможно, как отозвать депутата, не оправдавшего доверия. А может, проблема с наличкой? Тогда почему персонально вам хватает? Вы для себя перво-наперво собственные законы напринимали, гарантирующие любые кабинетные выплаты, даже отдельный закон о своих пенсиях. Ах, уже не хватает? Инфляция? Тогда дыры в заборе сделайте побольше - последнее растащат. А кому нужны инвалиды? Солженицын писал, что после войны собрали всех безногих защитников отечества и отправили на какие-то северные острова, чтобы не омрачали вид восстанавливаемых из руин городов. Вот вам и продолжение политики товарища Сталина. История слушает голос фактов, а не оправдательный трёп чиновников, которых случайно успели ухватить за язык. - Во мне закипела такая злоба, что кулаки сжались сами.
     В прихожую вошёл Гриша, неся гитару в левой руке. Звякнул телефон и он тут же схватил трубку.
     - Да, - произнёс он хрипло, - говори… кого-кого?... да ты что!... так… так. Родственники...? Будь уверен, ты меня знаешь. Счастливо тебе закончить сутки. Ну, будь.
     - Что случилось? - Виктор?
     - Случилось… та серая служебная «Волга» семь лет назад числилась за администрацией города - управлением архитектуры и градостроительства и была закреплена за одним из руководящих чиновников - Мелентьевым Леонидом Николаевичем.
     - Мелентьевым? Но…
     - Есть такая сволочь в городской администрации. Взяточник. У него кликуха - «Сыр в масле», ему ежедневно конверты несут.
     - Но Мелентьев по возрасту не подходит. Он не бугай, у него только пузо как у бугая.
     - Погоди, это ещё не всё. Персональным шофёром на машине работал племянник самого Мелентьева - Олег Васюков, по кличке «Бугай». Он молодой, здоровый и наглый. Тоже законченная сволочь. Знаю я его. Он хоть и не судим, но Виктор говорит, что его на вымогательстве пару раз ловили, но доказать ничего не смогли. Пофигурировал в одном деле и выскользнул. Между прочим, управляет мечтой, превосходящей ожидания. А на какие шиши? Купил себе чёрный «БМВ» - боевую машину вымогателя или рэкетира - бумер. Любит шлюх возить. Но, в общем, чист перед законом.
     - Судимость - ерунда. Сейчас, даже сидя на параше, можно хоть на луну баллотироваться. Лишь бы до суда или после отбытия срока наказания. - Презумпция невиновности. Из крайности - в крайность. А между двумя презумпциями - депутатская неприкосновенность. Уголовный иммунитет. Круче дипломатического, потому что из страны не вышлют и с работы не уволят.
     - Опасен он, мне сказали. А служебная машина уже списана, но в базе данных ГИБДД она есть.
     Когда Виктор позвонил во второй раз, мы с Григорием уже были изрядно под градусом, но теперь с меня стал сходить хмель. Я допустил ошибку из-за своей доверчивости. Дело случая, но случайностей в деле не бывает. Так говорят сыщики. А разведчики говорят, что надо исходить из худшего варианта, чего я и не учёл.
     - Гриша, дурак я. Сам пошёл к Мелентьеву. Нужный дом снесён был, вот мне и посоветовали пойти на план города посмотреть.
     - Что ты успел ему сказать?
     - Ну, сказал, что ищу дальних родственников, и что из Москвы приехал. Ещё эту газетную вырезку без номера дома показывал. Своего адреса и имени я не называл, хорошо помню. У нас с ним с первого взгляда любви и дружбы друг к другу не возникло. Он сначала поломался и сказал, чтобы я подождал часа два, а я зашёл в кабинет, где хранятся старые карты районов и сам попросил показать их мне. Потом нашёл то место и узнал твой адрес. Вот и всё.
     - Мелентьев сказал тебе, чтобы ты подошёл к нему через два часа?
     - Да. Возможно, занят был или хотел, чтобы ему очередной конверт без свидетелей принесли.
     - Да-а-а. Зря ты туда ходил. Пришёл бы сразу ко мне. И в РОВД есть все планы и схемы района. Он же за гостиницей «Золотое кольцо», нашёл бы.